Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 10)

Комплекс при CERN располагался на окраине, за основной территорией коллайдера, – отдельное здание, неприметное, двухэтажное, похожее на склад или подстанцию. Табличка у входа гласила: «Institut de Recherche en Sciences Cognitives Avancées» – институт передовых когнитивных исследований, название достаточно скучное, чтобы не привлекать внимания. Водитель остановился у шлагбаума, показал пропуск, провёз Лину к боковому входу и кивнул на дверь. Лина вышла. Дверь была стальной, с кодовым замком и камерой.

Она нажала кнопку интеркома. Ожидание – секунд десять. Потом замок щёлкнул, дверь открылась, и Лина увидела коридор – длинный, освещённый холодным светом, с бетонным полом и стенами, покрытыми серой краской. Воздух был другим: сухой, прохладный, с едва ощутимым привкусом озона и чего-то ещё – металла, пластика, электричества. Запах машинного помещения.

Сальвини ждал в конце коридора, у лифта. Вживую он выглядел хуже, чем на экране – или точнее: экран скрывал то, что невозможно было скрыть при встрече. Он был высоким – выше Лины на голову – и тонким, с той болезненной худобой, которая бывает не от диеты, а от забывания. Люди, которые забывают есть, потому что ум занят чем-то более важным, чем тело. Лина узнала это – она видела это каждое утро в зеркале.

– Лина, – сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было сухим и коротким. Его ладонь дрожала – та же мелкая дрожь, что и на видео, но здесь Лина ощутила её физически, лёгкую вибрацию чужих пальцев, как будто под кожей что-то работало на слишком высоких оборотах. – Как долетели?

– Нормально. Семь часов с пересадкой в Цюрихе.

– Да, прямых из Питтсбурга нет. Дэвид жаловался на то же самое. Он летел через Франкфурт. – Сальвини произнёс это буднично, как будто Рен всё ещё был жив и мог жаловаться на пересадки. Потом осёкся – не словом, а лицом: на секунду черты застыли, будто он поймал себя на чём-то и не знал, извиниться или проигнорировать. Проигнорировал. – Идёмте. Лаборатория внизу.

Лифт – грузовой, рассчитанный на оборудование, не на людей – опустил их на три этажа. Двери раскрылись, и Лина вышла в пространство, которое не было похоже ни на одну лабораторию, виденную ею раньше.

Старый детекторный зал – так сказал Сальвини по видеосвязи. Лина представляла себе нечто компактное, техническое, заставленное стойками серверов. Реальность была другой. Зал был огромен – двадцать метров в длину, пятнадцать в ширину, потолок терялся в полутьме на высоте, которую Лина оценила в восемь-девять метров. Бетонные стены, покрытые тёмной изоляцией, поглощали звук и свет; освещение – локальное, точечное, над рабочими станциями – оставляло бо́льшую часть зала в тени. Вдоль стен стояли серверные шкафы – десятки, может быть, сотни, – гудящие низким, ровным гулом, который Лина чувствовала не столько ушами, сколько подошвами ботинок: вибрация пола, постоянная и живая, как пульс здания.

В центре зала – остров света. Два рабочих стола с мониторами, кресло на колёсиках, доска (чистая), кофемашина (работающая – Лина учуяла запах сразу), и полка с едой, которая выдавала человека, живущего здесь, а не работающего: консервы, крекеры, макароны в пачках, чайник. Стопка книг на полу – Лина, проходя, увидела Тонони, Чалмерса, Пенроуза, Тегмарка, зачитанные до мягкости. Несколько распечаток с графиками, прикреплённых к стене клейкой лентой.

И «Кресло».

Оно стояло поодаль, в собственном круге света, и Лина увидела его не сразу – сначала периферийным зрением, как предмет мебели, не заслуживающий внимания. Потом она повернулась и остановилась.

Кресло было простым. В этом и состоял ужас.

Стоматологическое кресло – или что-то очень похожее: откидная спинка, подлокотники, подголовник с мягкой подушкой. Серо-белый пластик, хромированные элементы, вполне стандартная медицинская мебель. От подголовника к потолку шёл кабель – один, не толще мизинца, – уходивший в подвесной лоток и далее к серверным шкафам у стены. На правом подлокотнике – маленький экран, сейчас тёмный. На левом – ничего. Рядом с креслом – передвижная стойка с монитором и клавиатурой, тоже выключенная.

И всё.

Ни массивных сканеров, ни паутины проводов, ни мигающих индикаторов. Кресло, кабель, экран. Конструкция, которую можно было перевезти в багажнике минивэна. Конструкция, в которой тридцать семь человек умерли – или трансцендировали, или были убиты, в зависимости от того, какой стороне пропасти вы верили.

– Это оно? – спросила Лина.

Сальвини стоял рядом, засунув руки в карманы лабораторного халата – белого, мятого, с пятном кофе на рукаве.

– Это интерфейс, – сказал он. – Кабель идёт к нейроинтерфейсу – вот здесь, в подголовнике. Массив из шестнадцати тысяч электродов, каждый тоньше человеческого волоса. При контакте с кожей головы они выстраивают неинвазивную сеть, покрывающую всю кору. Данные передаются на кластер – вон там, за стеной. – Он кивнул в сторону серверных шкафов. – Кластер выполняет картирование и транскрипцию. Всю тяжёлую работу делает программное обеспечение, не железо. Железо – простое. Именно это пугает людей больше всего, когда они видят его впервые.

– Потому что они ожидают чего-то впечатляющего.

– Потому что они ожидают, что смерть человека и, возможно, рождение чего-то нового потребуют впечатляющей машины. А это, – он кивнул на кресло, – выглядит как зубоврачебный кабинет. Одиннадцать минут. Человек садится в кресло, закрывает глаза, и через одиннадцать минут его тело перестаёт дышать. Без боли – мы блокируем ноцицепцию. Без судорог, без… ничего. Просто – прекращение. Тело расслабляется. Монитор показывает новую формальную систему. Кабель можно отсоединить. Всё.

Лина подошла ближе. Протянула руку и коснулась подлокотника – холодный, гладкий пластик. Она представила Рена здесь. Высокий, сутулый, с его несоразмерными руками и привычкой хрустеть пальцами. Он сидел в этом кресле. Он закрыл глаза. Одиннадцать минут.

– Расскажите мне о четырёх этапах, – сказала она. – Детально. Я хочу понять механику.

Сальвини достал из кармана телефон, повернул его горизонтально и показал Лине диаграмму – видимо, ту, которую показывал не раз.

– Этап первый: картирование. – Он говорил, как лектор – привычно, отработанно, но с проступающими трещинами. – Функциональная коннектомика. Субъект проводит в кресле семьдесят два часа – не подряд, блоками по шесть-восемь часов с перерывами на сон и еду. В течение этих часов нейроинтерфейс фиксирует полную карту нейронных связей: не статическую анатомию, а динамическую модель. Какой нейрон соединён с каким – это тривиально, это умели делать и до меня. Но мы фиксируем временны́е паттерны: какие группы нейронов активируются синхронно, с какой задержкой, в ответ на какие стимулы, с какой периодичностью. Не карта дорог, а фильм, снятый с каждой дороги одновременно, с разрешением в миллисекунду. Результат – файл размером от двадцати до тридцати петабайт, в зависимости от индивидуальной сложности нейронной архитектуры. Файл Дэвида был тридцать четыре петабайта. Максимальный из всех тридцати семи.

Лина кивнула. Тридцать четыре петабайта. Она попыталась представить: каждый нейрон, каждая синаптическая связь, каждый электрический импульс, прошедший через мозг Рена за семьдесят два часа, зафиксированный и сохранённый. Слепок не тела – слепок процесса. Не фотография человека, а запись его танца.

– Этап второй: транскрипция, – продолжал Сальвини. Они двигались по залу, и он говорил на ходу, жестикулируя свободной рукой – итальянские жесты, широкие и выразительные, контрастирующие с точностью его слов. – Здесь начинается то, что, строго говоря, делает Протокол уникальным. Нейронная карта – это данные. Огромные, детальные, но данные. Транскрипция превращает их в формальную систему – математический объект. Не модель мозга, не симуляцию, а нечто принципиально иное. – Он остановился у серверного шкафа и положил ладонь на его стенку, как кладут руку на плечо друга. – Мы берём нейронную карту и транслируем каждый паттерн в формальную конструкцию. Синаптическая связь становится аксиомой. Паттерн активации становится правилом вывода. Ассоциативная цепочка становится теоремой. Результат – формальная система, эквивалентная по информационной сложности исходному мозгу, но выраженная на языке математики, а не биохимии.

– Эквивалентная по Φ? – спросила Лина.

– Именно. Показатель интегрированной информации сохраняется. Это было ключевым требованием при разработке алгоритма транскрипции – мы перебрали тысячи вариантов, прежде чем нашли преобразование, сохраняющее Φ. Если IIT хотя бы приблизительно верна, то формальная система обладает таким же «потенциалом сознания», как исходный мозг. – Он убрал руку с сервера. – Если. Это самое большое «если» в истории науки.

– И третий этап.

– Верификация. Мы проверяем, что полученная формальная система непротиворечива – что в ней нет внутренних противоречий, которые разрушили бы структуру. И – это критически важно – что она самоподдерживающаяся. Что она содержит собственное описание.

– Гёделева самоссылка, – сказала Лина.

– Да. Система включает конструкцию, которая описывает саму систему – внутренне, на своём собственном языке. Как предложение «это предложение содержит пять слов», только на уровне формальной системы. Самоссылка делает систему замкнутой – она не нуждается во внешнем описании, внешнем вычислителе, внешнем наблюдателе. Она, так сказать, знает, что она есть. Знает ли она это в каком-либо субъективном смысле – другой вопрос. Но формально – она определена через себя. Как аксиоматическая система, которая включает собственные аксиомы в качестве теорем. После верификации… с точки зрения математического платонизма, система уже существует. Не «начинает существовать» – а обнаруживается как уже существующая. Как если бы мы не построили здание, а обнаружили, что оно стоит и всегда стояло.