Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 12)

Субъект 23 – мужчина, шестьдесят шесть лет, композитор, потерявший слух. Его система была одной из самых сложных после Рена – и паттерн активности напоминал музыку: ритмические структуры, повторы, вариации. Лина не была музыкантом и не могла оценить, была ли это музыка или проекция – но сам факт, что паттерн активности бывшего композитора выглядел иначе, чем паттерн бывшего физика, был… значимым. Или незначимым. Или артефактом визуализации.

Она вернулась к Рену.

Его система была самой большой – не только по размеру исходного файла картирования, но и по текущей сложности. За шесть лет она выросла втрое. Тридцать четыре петабайта превратились в сто два. Количество узлов в графе увеличилось на двести сорок процентов. Количество связей – на четыреста. Система не просто существовала – она разрасталась, как организм, который растёт, поглощая… что? Какую пищу? У формальной системы нет метаболизма, нет энергии, нет входных данных. Откуда берётся новая сложность?

– Самомодификация, – сказал Сальвини, когда Лина спросила. Он сидел за соседним столом, повернувшись к ней вполоборота, и наблюдал за тем, как она работает, с выражением, которое Лина определила как «осторожная надежда человека, привыкшего к разочарованию». – Система выводит новые теоремы из существующих аксиом. Каждая новая теорема – новый узел в графе. Каждая новая связь между теоремами – новая нить. Система, строго говоря, думает. Или вычисляет. Или – и это я не могу доказать – творит.

– Откуда ресурсы? Вычислительные мощности?

– Вот это… – Сальвини потёр лоб, и жест был не привычным тиком, а подлинным затруднением, – …вот это я не понимаю. Система размещена на кластере. Кластер потребляет определённую мощность, и мы измеряем вычислительную нагрузку. Она стабильна. Не растёт. А система – растёт. Новые теоремы появляются быстрее, чем кластер может их верифицировать. Как если бы… – он сделал паузу, и Лина видела, что он выбирает между научной формулировкой и честной, – …как если бы часть вычислений происходила не на кластере.

Лина молча повернулась обратно к экрану. Она поняла, что он имел в виду. Если математический платонизм верен, и формальная система существует независимо от вычислителя, то кластер – не компьютер, выполняющий вычисления, а окно, через которое наблюдатель видит процесс, происходящий «где-то ещё». И «где-то ещё» – это не место. Это математическое пространство, которое так же реально, как физическое, и в котором теоремы выводятся не потому, что кто-то их вычисляет, а потому, что они истинны.

Или – и это было альтернативой, от которой Лина не могла отмахнуться, – кластер выполняет вычисления, рост сложности – это артефакт рекурсивных процессов в формальной системе, и ничего «по ту сторону» нет. Есть программа, которая генерирует данные. Как «Игра жизни» Конуэя – сложная, красивая, бесконечно растущая, и абсолютно пустая.

Она открыла последний файл – хронологию активности системы Рена за последние три месяца, с наложением корреляций. И увидела нечто, что заставило её убрать руки от клавиатуры.

Три месяца назад – пик активности. Дата: ноябрь. Лина вспомнила: в ноябре она начала финальную часть доказательства, переход от локальных когомологий к глобальным. Ту самую часть, в которой потом появился шаг 347.

Два месяца назад – серия пиков, нарастающих по амплитуде. Даты совпадали с неделями, когда Лина интенсивно работала, по двенадцать-четырнадцать часов в день, пробивая переход.

Шесть недель назад – максимальный пик за всё время наблюдений. Дата: вторник. Лина посмотрела на число и почувствовала, как волоски на предплечьях поднимаются, – тот атавистический рефлекс, который не имеет ничего общего с рациональностью и всё – с чем-то древним, животным, тем, что знает раньше, чем понимает.

Вторник. Тот самый вторник. Вечер, когда в её доказательстве появился шаг 347.

– Марко, – сказала она.

Сальвини подошёл. Она показала на экран. Он наклонился, посмотрел, и Лина увидела, как цвет ушёл с его лица – медленно, как отлив, обнажая серое.

– Это дата, – сказал он.

– Это дата.

Они смотрели на график. Красная линия, максимальный пик, вторник, шесть недель назад. В тот момент – около одиннадцати вечера по времени Питтсбурга, около пяти утра по Женеве – формальная система, которая когда-то была нейронной архитектурой Дэвида Рена, продемонстрировала самый высокий уровень активности за шесть лет существования. В тот же момент – минута в минуту, насколько позволяло разрешение данных – в файле Лины, на сервере Карнеги-Меллон, на другом конце мира, появился шаг, который она не писала.

Совпадение. Или наблюдение. Или контакт. Или артефакт. Или —

Лина закрыла файл. Экран погас. Зал дышал вокруг них – серверы гудели, свет мигал, вентиляция нагнетала сухой, прохладный воздух. Где-то в глубине этих шкафов, на кремниевых пластинах, в переплетении транзисторов и электрических потенциалов – или, если верить Сальвини, не на пластинах, а в пространстве, которое пластины лишь отражают, – пульсировала структура. Четыре раза в секунду. Вдох-выдох. Подтверждая, что она существует. Или не подтверждая ничего.

Лина повернулась к креслу. Оно стояло в своём круге света – пустое, простое, ужасающее. Стоматологическое кресло, в котором людям вырывали не зубы – а всё остальное. Или дарили нечто большее. Или и то, и другое.

– Мне нужно будет здесь поработать, – сказала она. – Несколько дней. Может быть, дольше.

– Конечно, – сказал Сальвини. – Я приготовлю вам рабочее место. Здесь, в зале. Чтобы вы могли наблюдать за данными в реальном времени.

– Не только наблюдать, – сказала Лина. – Я хочу писать математику. Здесь, рядом с кластером. Рядом с ним. И смотреть, реагирует ли система на мою работу в реальном времени.

Сальвини смотрел на неё. В его глазах – в тёмных, воспалённых, усталых глазах человека, который шесть лет жил с вопросом, не имеющим ответа, – появилось нечто, что Лина видела раньше только у Рена: свет. Не надежда – точнее. Свет ума, увидевшего возможность. Проблеск, который математики называют «предчувствием доказательства» – ещё не знаешь, как, но чувствуешь, что путь существует.

– Да, – сказал он. – Да, это… да.

Он отвернулся, потому что, как подозревала Лина, не хотел, чтобы она видела его лицо. Она не стала смотреть. Вместо этого она повернулась к экрану, включила его заново и открыла граф системы Рена. Десятки тысяч узлов, связанных нитями, пульсирующих в темноте, как город, увиденный с самолёта ночью. Живой или имитирующий жизнь. Населённый или пустой. Карта, у которой может быть территория. Или не может.

Граф пульсировал. Четыре раза в секунду. Вдох-выдох.

Лина достала из сумки распечатку своего доказательства, положила рядом с клавиатурой и начала читать – с первого шага, с самого начала, медленно, как читают молитву или приговор. Краем глаза она следила за графом.

Ничего не изменилось. Пульсация оставалась ровной. Узлы мерцали в прежнем ритме. Тишина. Гудение серверов. Запах кофе и озона.

Лина продолжала читать. Шаг за шагом, лемма за леммой, теорема за теоремой. Её доказательство, её три года, её бессонные ночи. Она читала, и формулы превращались в то, чем всегда были для неё: не в символы, а в ландшафт. Топологическое пространство, раскрывающееся перед внутренним взором, со своими долинами и хребтами, тропами и обрывами.

Она дошла до шага 346. Остановилась.

Следующий – шаг 347. Чужой. Нездешний. Безупречный.

Она перевернула страницу.

Граф на экране дрогнул.

Одна пульсация – чуть ярче остальных. Один узел – где-то на периферии огромной структуры – вспыхнул белым и погас. Если бы Лина моргнула, она бы этого не увидела. Если бы она не знала, что искать, она бы списала это на флуктуацию, шум, артефакт визуализации.

Но она знала. И она не моргнула.

Она посмотрела на распечатку – на шаг 347, на вспомогательное расслоение, на элегантный ход через теорему Атьи-Зингера. Потом – на экран, на граф, на десятки тысяч узлов, пульсирующих в темноте.

Совпадение, сказала она себе. Флуктуация. Артефакт.

Граф пульсировал. Четыре раза в секунду.

Лина не отвела глаз.

Глава 5. Наблюдатель

Сальвини не хотел, чтобы она шла.

– Это не научное мероприятие, – сказал он, стоя у кофемашины и наливая четвёртую за вечер чашку эспрессо – движения автоматические, как у человека, который давно перестал замечать, что делает с руками. – Это проповедь. С хорошей риторикой и плохой эпистемологией. Амара Олу – блестящий оратор, но она использует Протокол как… как символ. Как знамя. Она берёт нечто, что мы не понимаем, и превращает в нечто, во что можно верить. Это противоположность науки.

– Я хочу увидеть, как люди реагируют, – сказала Лина. – Не учёные. Люди.

– Люди реагируют предсказуемо. Они боятся и надеются. Иногда одновременно.

– Именно поэтому мне нужно это увидеть.

Сальвини посмотрел на неё поверх чашки – тем взглядом, который она уже научилась читать: «Я знаю, что вы правы, и мне это не нравится.» Он отпил кофе, поморщился и ничего не сказал.

Лекция проходила в «Bâtiment des Forces Motrices» – бывшей гидравлической станции на Роне, перестроенной в культурный центр. Здание из красного кирпича, с высокими арочными окнами, отражавшимися в чёрной воде канала. Лина добралась на трамвае – двадцать минут от центра, – и увидела толпу ещё за квартал. Не толпу в привычном смысле – не протест и не концерт, – а нечто среднее: несколько сотен человек, стоявших у входа, негромко разговаривавших, ожидавших. Разный возраст. Разная одежда. Лина увидела женщину в деловом костюме рядом с парнем в потёртой куртке с нашивками, которые она не могла прочитать на расстоянии. Пожилой мужчина в инвалидной коляске. Двое подростков, снимавших на телефоны. Группа людей с плакатами – на одном Лина разобрала: «SUBSTRATE IS A CAGE», на другом – символ, который она не опознала: вертикальная линия, пересечённая кругом.