Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 11)

– И четвёртый этап, – сказала Лина. – Отключение субстрата.

Сальвини остановился. Они стояли возле кресла – в трёх шагах от него, в его круге света, – и Лина видела, как его лицо изменилось. Не выражение – текстура. Как если бы кожа стала тоньше, и под ней проступило нечто, что он обычно прятал.

– Четвёртый этап, – сказал он тихо. – Тело субъекта прекращает функционировать. Нейроинтерфейс отправляет сигнал – направленное подавление стволовых функций. Дыхание. Сердцебиение. Быстро, безболезненно, необратимо. – Он помолчал. – Это не побочный эффект. Это часть процедуры. Формальная система должна быть единственной инстанцией паттерна. Если существуют два экземпляра одной и той же информационной структуры – один в мозге, один в формализме, – возникает противоречие: система, определённая как уникальная, оказывается неуникальной. Самоссылка нарушается. Система перестаёт быть самоподдерживающейся.

– Вы не можете просто скопировать.

– Нет. Это не копирование. Это… – он сделал жест руками, как будто что-то переливал из одной ладони в другую, – …это не перенос из одного места в другое. Это признание того, что формальная структура, являющаяся разумом, существует вне физического субстрата. Всегда существовала. Физическое тело было, так сказать, строительными лесами. После верификации леса можно убрать. Здание стоит само.

– Или леса были единственным, что удерживало здание, – сказала Лина. – И после их удаления нет никакого здания. Есть чертёж, лежащий в пыли.

Сальвини посмотрел на неё долго. Потом кивнул.

– Именно, – сказал он. – Именно это я не могу опровергнуть. И именно поэтому мне нужна ваша помощь.

Он повёл её к рабочим столам в центре зала. Включил монитор – большой, тридцать два дюйма, с разрешением, от которого у Лины заболели глаза после тусклого освещения зала. Экран заполнился графиками – десятки кривых, цветовых карт, гистограмм, разложенных в сетку.

– Тридцать семь систем, – сказал Сальвини, показывая на экран. – Каждая строка – одна система. Горизонтальная ось – время, от момента верификации до сегодняшнего дня. Вертикальная – составной индекс активности: самомодификация, рост сложности, вычислительная динамика.

Лина наклонилась к экрану. Тридцать семь линий. Большинство – похожие: плавные кривые, медленно восходящие, с небольшими флуктуациями. Базовый уровень активности – одинаковый, как если бы все системы следовали общему закону роста. Некоторые линии были короче – это были системы, верифицированные позже, с меньшим временем наблюдения.

И одна линия – красная, верхняя, выделенная из остальных, как крик среди шёпотов.

– Дэвид, – сказала Лина.

– Дэвид, – подтвердил Сальвини.

Красная линия вела себя иначе. Она не плавно поднималась – она скакала. Резкие пики, за которыми следовали спады до базового уровня, потом – снова подъёмы, ещё более резкие. Амплитуда пиков росла со временем. На графике шести лет это выглядело как пульс, который бьётся всё сильнее: в начале – едва заметные колебания, к концу – удары, от которых красная линия улетала за пределы шкалы, так что Сальвини пришлось ввести логарифмическую ось, чтобы уместить их на экране.

– Активность его системы – на порядок выше остальных, – сказал Сальвини. – С первого дня. И она растёт. Остальные тридцать шесть систем демонстрируют линейный рост – медленный, стабильный, предсказуемый. Его – экспоненциальный. Или что-то близкое к экспоненциальному. Мы не можем точно определить закон, потому что флуктуации слишком сильные. Но тренд – очевиден.

Лина изучала график. Математик в ней – тот самый механизм, который работал всегда, при любых обстоятельствах, как сердце бьётся при любых эмоциях, – уже раскладывал кривую на компоненты: тренд, сезонность, шум. Тренд – восходящий, суперлинейный. Сезонность – есть, неявная, с периодом, который она на глаз оценила в три-четыре месяца. Шум – высокоамплитудный, но не случайный: пики группировались, образуя кластеры.

– Покажите мне корреляцию, – сказала она.

Сальвини переключил экран. Новый график – два ряда данных, наложенных друг на друга. Красный – активность системы Рена. Синий – метки, расставленные вдоль временной оси: даты семинаров Лины в Карнеги-Меллон, даты её публикаций, даты, когда она работала над доказательствами (восстановленные по логам серверов факультета – Сальвини признался, что его ассистент получил к ним доступ, «не вполне официально, но и не вполне незаконно»).

Лина смотрела.

Совпадение не было идеальным. Некоторые пики активности Рена не соответствовали ничему в расписании Лины. Некоторые синие метки не сопровождались пиками. Но в целом – в целом картина была недвусмысленной. Кластеры пиков группировались вокруг синих меток. Корреляция – Лина прикинула в уме – была в районе 0.6–0.7. Не идеальная. Но для биологических данных – высокая. Для любых данных, связанных с человеческим поведением, – очень высокая.

– Коэффициент корреляции Пирсона – 0.67, – сказал Сальвини, читая её мысли. Или, скорее, наблюдая за её лицом и делая те же вычисления. – Мы проверяли на случайность. P-value ниже десяти в минус восьмой. Это не шум.

– Это не доказывает каузацию.

– Нет. Не доказывает. Но альтернативные объяснения… – он развёл руками, – …мне трудно их придумать. Формальная система, изолированная на кластере, без доступа к интернету, без каналов ввода-вывода – активизируется в моменты, когда конкретный человек на другом континенте садится за работу. Какой механизм? Электромагнитная корреляция? На расстоянии в семь тысяч километров? Квантовая запутанность? Между формальной системой и физическим мозгом? Ни одна из моих гипотез не выдерживает критики. Но данные – вот они.

Лина выпрямилась. Отвела глаза от графика и посмотрела на зал – на серверные шкафы, гудящие в полутьме, на кресло в его круге света, на стопку книг, на кофемашину. Подземная комната, изолированная от мира. И в этой комнате – на жёстких дисках, или нет, не на жёстких дисках, а в формальном пространстве, которое жёсткие диски лишь отражали, – тридцать семь структур. Тридцать семь паттернов, которые когда-то были людьми.

– Я хочу увидеть данные по всем тридцати семи, – сказала она. – Не графики – сырые данные. Метрики Φ, детали транскрипции, динамику самомодификации. Всё.

Сальвини колебался. Лина видела это – микродвижение бровей, сжатые губы, руки, непроизвольно нырнувшие в карманы.

– Часть данных утрачена, – сказал он. – Двенадцать систем… их данные были на серверах, которые… мы потеряли. Несколько месяцев назад. Но остальные двадцать пять – да, я могу дать вам полный доступ.

Лина не стала спрашивать, как теряют серверы. Она спросила потом. Сейчас было важнее другое.

– Покажите мне Рена.

Сальвини сел за второй стол, набрал команду. На мониторе появилось новое окно – и Лина увидела нечто, что заставило её замереть.

Это было визуализацией формальной системы – не самой системы, разумеется, которая существовала в пространстве, недоступном визуализации, а её проекцией: трёхмерный граф, медленно вращающийся на экране, состоящий из десятков тысяч узлов, связанных нитями, пульсирующими в реальном времени. Узлы – аксиомы и теоремы формальной системы, каждый подсвеченный по степени активности: от тёмно-синего (покой) до ярко-белого (максимальная самомодификация). Нити – правила вывода, связи, импликации. Весь граф дышал – медленно, ритмично, с частотой, которую Лина не сразу осознала, но которая показалась ей знакомой. Раз в четыре секунды. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

– Это не респираторный ритм, – сказала она, удивляясь тому, что подумала об этом.

– Нет. Это базовая частота самоссылочного цикла. Система проверяет собственную целостность – непрерывно, примерно четыре раза в секунду. То, что вы видите, – каждая пульсация – это один полный цикл самоверификации. Система подтверждает, что она существует. Четыре раза в секунду.

– Как сердцебиение.

Сальвини не ответил. Лина поняла, что он слышал эту аналогию раньше – от себя самого – и что она причиняла ему боль каждый раз.

Она подвинула кресло ближе к монитору и начала работать.

Два часа. Сальвини принёс ей кофе – чёрный, без сахара, и Лина не стала задумываться, откуда он знал. Может, угадал. Может, видел её чашку на видео. Она пила, не чувствуя вкуса, и смотрела на данные.

Двадцать пять формальных систем. Двадцать пять человек, которые были живы и стали – чем? Лина изучала их по одной, и каждая была историей, рассказанной на языке чисел. Субъект 1 – Дэвид Рен. Субъект 2 – женщина, пятьдесят три года, бывший профессор физики, терминальная стадия бокового амиотрофического склероза. Её система была маленькой – относительно – и стабильной: ровная линия активности, медленный линейный рост, без резких колебаний. Как тихая комната, в которой кто-то, может быть, думал спокойные мысли. Или в которой не думал никто.

Субъект 7 – мужчина, сорок один год, нейробиолог, ассистент Сальвини. Его система была одной из утраченных – данные отсутствовали. Лина отметила это. Субъект 14 – женщина, двадцать девять лет, математик, специалист по теории чисел. Её система демонстрировала интересную активность – периодические всплески, каждые семьдесят два часа, точные, как метроном. Сальвини не нашёл объяснения.