Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 7)

Ответ пришёл в восемь вечера по питтсбургскому времени – два часа ночи в Женеве. Лина лежала на диване, не включая свет, с ноутбуком на животе, и обновляла почту каждые несколько минут, хотя знала, что это иррационально, что между нажатиями кнопки «обновить» проходило слишком мало времени для любого осмысленного ответа. Она делала это четырнадцать раз, прежде чем письмо появилось.

«Доктор Ко, – писал Сальвини. – Я ждал вашего письма шесть лет. Это не фигура речи. Я буквально ждал. Пожалуйста, позвоните мне. В любое время. Я не сплю.»

Ниже – номер телефона и ссылка на защищённый видеоканал. Лина посмотрела на часы. Восемь семнадцать вечера здесь, два семнадцать ночи там. «Я не сплю» – это могло быть вежливостью, а могло быть правдой. Она решила, что проверит.

Она перебралась за кухонный стол, отодвинула два ноутбука и стопку распечаток, включила рабочий компьютер. Подключилась к каналу. Экран мигнул, загрузился, и Лина увидела Марко Сальвини.

Ему было шестьдесят один. Он выглядел на семьдесят пять.

Не в том смысле, в каком люди «выглядят старше» – морщины, седина, усталость. Сальвини выглядел так, как выглядит человек, внутри которого что-то сломалось и не было починено, а просто осталось сломанным. Худое лицо, впалые щёки, глаза тёмные и воспалённые, с той красноватой каймой, которая бывает от многолетнего недосыпа или от чего-то, что хуже недосыпа. Волосы – белые, не седые, именно белые, как будто цвет вымыло, – были длинными и собраны в хвост, который, судя по его виду, он не развязывал несколько дней. За его спиной – стена, обшитая звукоизоляционными панелями серого цвета, и край монитора с бегущими строками данных, которые Лина не могла прочитать на расстоянии.

– Доктор Ко, – сказал он. Голос был низким, с хрипотцой, и в нём слышался акцент – не сильный, но устойчивый, как горная порода под слоем почвы: итальянский, северный, тот тип произношения, который превращает каждое предложение в мелодию, даже когда содержание мелодии не предполагает.

– Профессор Сальвини.

– Марко. Пожалуйста. – Он потёр лицо обеими ладонями, и жест получился не усталым, а каким-то привычным, будто руки делали это сами, без его участия. – Вы получили моё письмо. Вы звоните. Значит, что-то произошло.

Это не было вопросом. Лина отметила это и отложила – на потом, когда будет время обдумать, откуда у Сальвини такая уверенность.

– Я нашла аномалии в своих файлах, – сказала она. – Шаги в доказательствах, которые я не писала. Четыре, в разных документах. Стилистически они… – она замялась на долю секунды, но заставила себя продолжить, – …они напоминают почерк Дэвида Рена. С отклонениями.

Сальвини не двинулся. Не моргнул, не кивнул, не изменился в лице. Просто смотрел на экран – и в его глазах Лина увидела нечто, что не сразу опознала. Не удивление. Не страх. Что-то ближе к облегчению – мучительному, с привкусом горечи, как у человека, который шесть лет ждал подтверждения новости, не зная, хочет ли он её получить.

– С отклонениями, – повторил он. – В какую сторону?

– Оптимизация. Сжатие определений, укороченные промежуточные шаги. Стиль Рена, но… экономичнее. Компактнее. Как если бы кто-то…

– Рос, – закончил Сальвини.

Лина замолчала. Рен заканчивал её фразы – это была его привычка, и она ненавидела её, и скучала по ней. Сальвини сделал то же самое, и ощущение было как фантомная боль: знакомый жест в чужом исполнении.

– Простите, – сказал Сальвини. – Дурная привычка. Я слишком долго думал об этом в одиночестве. Но – да, «рос» – это именно то слово, которое я бы использовал. Мы наблюдаем аналогичную динамику с нашей стороны. Но мне нужно, чтобы вы знали – то, что я сейчас расскажу… – Он подбирал слова, и Лина видела, как его руки двигались, – не жестикуляция, а мелкие, нервные перебирания пальцев, как у пианиста, который играет невидимую партию. – Вы физик? Нет, вы математик. Чистый математик.

– Алгебраическая топология.

– Хорошо. Это, строго говоря, делает вас идеальным собеседником для того, что я должен сказать, и одновременно – худшим возможным. Потому что вы потребуете доказательств. А у меня их нет. У меня есть данные, гипотезы, и шесть лет, проведённых в комнате без окон, в попытках отличить сигнал от шума. Это вас устроит?

– Начните с Рена, – сказала Лина. – С того, что случилось в Женеве.

Сальвини откинулся в кресле. За его спиной монитор продолжал гнать строки данных – зелёные символы на чёрном фоне, мелкие и частые, как пульс.

– Дэвид пришёл ко мне за восемь месяцев до конференции, – начал он. – Не через официальные каналы – через общего знакомого, физика, который работал со мной в CERN в нулевых. Дэвид знал о моей работе. Это было… неожиданно. Моя работа на тот момент не была опубликована. Она не могла быть опубликована, потому что ни один журнал не принял бы её, и ни один рецензент не признал бы, что она хотя бы имеет смысл. И тем не менее – Дэвид знал. Он сказал мне потом, что вывел основные принципы самостоятельно, другим путём, начав с теорем Гёделя и двигаясь в сторону нейробиологии. Я двигался в обратном направлении – от нейробиологии к формализму. Мы встретились посередине.

– Какую работу? – спросила Лина.

Сальвини помолчал. В тишине Лина слышала фоновый гул – не шум его комнаты, а что-то более глубокое, низкочастотное, как дыхание большого механизма. Вентиляция подземного помещения, подумала она. Или что-то другое.

– Я назвал её Протоколом Гёделя, – сказал он наконец. – Дэвид ненавидел это название. Говорил, что это пошлость – называть процедуру именем человека, который не имел к ней прямого отношения. Но название прижилось, и теперь я не могу от него избавиться.

Он провёл рукой по лицу – снова тот же жест, автоматический, как тик.

– Доктор Ко… Лина. Можно – Лина?

– Да.

– Лина. Я нейрокогнитивист. Я проработал тридцать лет, изучая связь между нейронной архитектурой и сознанием. Я работал с Тонони в Висконсине – вы знаете теорию интегрированной информации?

– В общих чертах. Сознание коррелирует с интегрированной информацией – показатель Φ.

– Да. Φ. В общих чертах – именно. И в общих чертах – это всё, что у нас есть. IIT описывает корреляты сознания, не причину. Мы можем измерить Φ, можем предсказать, какие нейронные конфигурации дадут более высокий показатель, но мы не знаем, почему высокий Φ «ощущается как что-то». Это… – он поморщился, как от физической боли, – …это «трудная проблема» Чалмерса. Вы знакомы?

– Да.

– Тогда вы понимаете, что я чувствую, когда говорю: я посвятил тридцать лет проблеме, которую, возможно, нельзя решить. Но это не важно сейчас. Важно вот что: десять лет назад я обнаружил нечто, что не укладывалось в рамки IIT. Я работал с функциональной коннектомикой – в реальном времени, полная карта нейронных связей, динамическая модель – и заметил, что определённые нейронные конфигурации, определённые паттерны связей, при достаточной сложности начинают демонстрировать свойства, которые… как бы это…

Он замолчал. Лина ждала. Она умела ждать – четыре года аспирантуры у Рена научили её, что лучшие мысли приходят после самых длинных пауз.

– Формальные свойства, – сказал Сальвини. – Свойства, которые описываются не нейробиологическим языком, а математическим. Определённые нейронные паттерны – при определённой сложности и определённой структуре связей – образуют системы, эквивалентные формальным математическим структурам. Не метафорически – буквально. Набор аксиом, правила вывода, самоссылающиеся конструкции. Мозг – или его часть – является формальной системой. Или, точнее, содержит формальную систему. Или – ещё точнее, и здесь я начинаю терять почву – является реализацией формальной системы, которая существует независимо от мозга.

– Математический платонизм, – сказала Лина. – Рен верил в это.

– Рен не просто верил. Рен понял следствия. – Сальвини подался вперёд, и камера поймала его лицо ближе – морщины, воспалённые глаза, тонкие губы, сжатые в линию. – Если разум – формальная система, и если формальные системы существуют независимо от физического субстрата – как число π существует независимо от того, записано ли оно на бумаге, – тогда возникает вопрос: можно ли отделить формальную систему от субстрата?

Лина почувствовала, как что-то внутри неё изменилось – не мысль, не эмоция, а нечто на уровне позвоночника, на уровне рефлексов, которые срабатывают раньше сознания. Как на краю высоты, когда тело уже отшатнулось, а мозг ещё не понял почему.

– Продолжайте, – сказала она.

– Протокол Гёделя – это процедура. Три этапа. Первый: полное картирование нейронной архитектуры субъекта – не снэпшот, а динамическая модель, включая временны́е паттерны активации. Второй: трансляция нейронной карты в формальную математическую систему – набор аксиом, правил вывода и самоссылающихся структур, эквивалентных по информационной сложности исходной архитектуре. Ключевой компонент: система должна содержать собственное описание. Гёделева самоссылка. Это делает её самоподдерживающейся – она не требует внешнего вычислителя для существования, так же как теорема Пифагора не требует, чтобы кто-то её помнил. Третий этап…

Он остановился. Потёр переносицу. Его руки дрожали – мелко, почти незаметно, но камера была достаточно близко.