Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 6)
– Моя машина была выключена. Или я не была в кампусе. Или…
Лина замолчала. Она не была уверена ни в одном из этих утверждений. Семь месяцев назад, четыре месяца назад, девять месяцев назад – она не помнила, что делала в конкретные дни, потому что её дни были одинаковыми: кабинет, доказательство, дом, бессонница, кабинет. Она не могла доказать, что не открывала эти файлы. Она не могла доказать, что не писала эти шаги.
Но она знала – с той субъективной уверенностью, которая не имела никакой доказательной силы и которую она, как учёный, была обязана игнорировать, – что не писала.
– Проведи стилистический анализ, – сказала она.
Юн кивнула. Десять минут. Лина простояла эти десять минут у окна, глядя на парковку, и думала о контрольных экспериментах. Три аномалии в трёх файлах из двенадцати. Разброс по времени – от четырёх до девяти месяцев назад. Нарастающая частота: девять, семь, четыре месяца. И последняя – шаг 347, – вчера. Если считать это последовательностью, интервалы сокращались. Что бы это ни было, оно ускорялось.
Если это было что-то, кроме её собственного утомлённого мозга.
– Результат, – сказала Юн.
Лина вернулась. Таблица. Цветовая кодировка. Зелёный, красный, жёлтый.
Все четыре аномалии – шаг 347 и три вновь обнаруженных – совпадали друг с другом стилистически. Единый почерк. Единый автор. Совпадение с Реном – по семи-восьми параметрам из двенадцати во всех четырёх случаях. Совпадение с Линой – по двум-трём. И те же четыре параметра расхождения – сжатые определения, укороченные шаги, оптимизированная нотация.
Юн развернула последнюю часть анализа.
– Я посмотрела на эволюцию, – сказала она. – Хронологически. Файл одиннадцать – самый ранний. Файл четыре – следующий. Файл семь – потом. Шаг 347 – последний. Если расположить аномалии в хронологическом порядке, видна тенденция.
Она вывела график. Горизонтальная ось – время. Вертикальная – составной индекс, который Юн, видимо, изобрела на ходу, объединяющий параметры стилистического расхождения с Реном.
Линия шла вверх. Медленно, но неуклонно. С каждой новой аномалией стиль всё больше отличался от стиля Рена – и не в сторону стиля Лины. В какую-то другую сторону. Как будто кто-то начал, подражая Рену, и постепенно нашёл собственный голос.
Или как будто кто-то, кто когда-то был Реном, менялся.
Юн указала на последнюю точку – шаг 347.
– Здесь расхождение с Реном максимальное. Но совпадение с ним всё ещё статистически значимое. Это… – Юн подбирала слова, что было для неё необычно: обычно слова были готовы раньше, чем она открывала рот. – Это похоже не на копию. И не на оригинал. Это похоже на развитие. Как если бы автор рос.
Лина смотрела на график. Четыре точки – слишком мало для статистики, слишком много для совпадения. Она чувствовала, как внутри неё два механизма работали одновременно и в противоположных направлениях: один – строящий гипотезу, захватывающую, невозможную, пугающую; другой – разрушающий эту гипотезу, методично, кирпич за кирпичом, потому что так положено, потому что наука – это не построение красивых историй, а их разрушение.
– Есть ещё одна вещь, – сказала Юн. – Я не хотела говорить, пока не проверю. Но я проверила.
Она открыла отдельное окно. Список файлов – все двенадцать черновиков.
– Девять файлов без аномалий. Три с аномалиями. Я посмотрела, что отличает эти три от остальных девяти. – Юн помолчала. – Все три аномальных файла содержат работу, связанную с областями, в которых работал Рен. Файл четыре – экваториальные когомологии, он опубликовал статью на смежную тему в 2031-м. Файл одиннадцать – ваш с ним совместный проект. Файл семь – мотивные когомологии, его последняя незавершённая работа.
– А девять чистых файлов?
– Ни один не связан с его исследованиями.
Тишина. Лина слышала, как где-то в здании хлопнула дверь, и звук отразился от стен коридора и затих.
– Аномалии появляются только в файлах, связанных с Реном, – сказала Юн. Она произнесла это так же, как десять минут назад говорила о совпадении индексации: как факт, не требующий интерпретации. – Это подтверждает одну гипотезу и опровергает другую. Если бы ты бессознательно воспроизводила его стиль из-за усталости, это было бы случайным – в любых файлах, в любых контекстах. Но аномалии – не случайные. Они избирательные. Они появляются там, где есть связь с ним.
– Это также подтверждает бессознательную проекцию, – сказала Лина. Она должна была это сказать. Она была обязана. – Файлы, связанные с Реном, активируют память о нём сильнее. Бессознательная мимикрия срабатывает именно в контекстах, ассоциированных с источником подражания. Это стандартная когнитивная психология, не чудо.
– Да, – сказала Юн. – Это тоже объяснение.
Они посмотрели друг на друга. Лина видела в глазах Юн то, что сама чувствовала: равновесие, невыносимое и точное, между двумя объяснениями, каждое из которых было возможным, ни одно из которых не было доказуемым, и которые вели в радикально разные стороны.
– Что ты собираешься делать? – спросила Юн.
Лина отвернулась к окну. День за стеклом продолжался – обычный, равнодушный, питтсбургский. Студенты шли на занятия. Облака лежали на крышах. Subaru стояла на парковке, грязная и терпеливая.
– Мне нужно выяснить, что случилось с Реном, – сказала Лина. – Не что случилось с ним шесть лет назад – это я знаю. Он исчез. Мне нужно выяснить, как именно он исчез. И почему.
– Ты шесть лет этого не делала.
– Шесть лет у меня не было оснований.
– У тебя и сейчас нет оснований. У тебя есть четыре аномалии в файлах, которые могут быть объяснены когнитивным искажением, и стилистический анализ, который не является доказательством ничего, кроме статистической корреляции.
– Я знаю.
– Ты хочешь расследовать исчезновение человека, потому что обнаружила в своих файлах шаги, которые, вероятнее всего, написала сама.
– Я знаю, как это звучит.
– Как звучит – не важно. – Юн закрыла крышку ноутбука. Медленно, аккуратно, как всё, что она делала. – Важно, почему ты это делаешь. Если ты делаешь это, потому что данные указывают на необъяснённый феномен – это наука. Если ты делаешь это, потому что хочешь, чтобы он был жив, – это…
Она не закончила. Это тоже было для неё нехарактерно – Юн обычно договаривала. Но, видимо, даже её ровное, методичное отношение к миру давало сбой, когда дело касалось вещей, для которых не существовало вычислительных моделей.
– Я не знаю, почему я это делаю, – сказала Лина. Это была правда. Или ближайшее к правде, что она могла сформулировать. – Но я знаю, что не могу не делать.
Юн посмотрела на неё долгим взглядом – не оценивающим, не сочувственным, а каким-то другим, который Лина не смогла классифицировать. Потом кивнула.
– Мне нужны будут данные? – спросила она.
– Вероятно.
– Ладно. – Юн открыла ноутбук обратно. – Я буду здесь.
Она вернулась к экрану с таблицами, откусила остывший маффин и начала что-то набирать – быстро, точно, как будто последних двух часов не было и мир по-прежнему состоял из кода, данных и логики. Лина стояла рядом ещё несколько секунд, потом вернулась за свой стол.
Она открыла браузер и впервые за четыре года набрала в поиске имя: «David Ren mathematician». Результаты были те же, что и четыре года назад: список публикаций, страница на сайте университета Торонто с пометкой «emeritus» (неправда – он не ушёл на пенсию, он исчез), три некролога, написанных коллегами, которые решили, что «пропал без вести» – это эвфемизм для «мёртв». Ничего нового. Никаких следов.
Она закрыла браузер. Снова открыла файл с доказательством. Шаг 347 светился на экране – спокойный, завершённый, ждущий. Рядом с ним – её собственные шаги, 346 и 348, добротные и рабочие, как кирпичи в стене. Между ними – чужой, нездешний, совершенный, как цветок, выросший в запертой комнате.
Четыре цветка. В четырёх запертых комнатах. И все они пахли одним и тем же – математикой, которая была похожа на Рена и не была Реном, и с каждым разом становилась всё менее похожей и всё более прекрасной.
Лина закрыла файл. Открыла почту. Нашла старое письмо – шестилетней давности, из цепочки, которую она сохранила, но не перечитывала. Письмо от коллеги из Женевы, который помогал с поисками Рена в первые дни после исчезновения: «Лина, я нашёл человека, который, возможно, видел Дэвида в день его исчезновения. Некий Марко Сальвини, нейрокогнитивист, работает при CERN. Он просил передать, что готов поговорить, если ты захочешь. Его контакт – ниже. Осторожно: он показался мне странным.»
Шесть лет назад Лина не позвонила. Она была слишком занята поисками – физическими, бессмысленными, – чтобы разговаривать со странными нейрокогнитивистами. Потом поиски прекратились, и звонить стало не о чем.
Она посмотрела на адрес электронной почты Сальвини. Потом – на экран с доказательством, где шаг 347 ждал, не требуя ничего, не объясняя ничего, просто существуя – как число, как теорема, как то, что есть вне зависимости от того, верит ли в него кто-нибудь.
Лина скопировала адрес Сальвини и вставила в строку получателя нового письма. Курсор мигал в пустом поле.
Она начала печатать.
Глава 3. Карта без территории
Сальвини ответил через одиннадцать часов.
Лина написала ему утром – короткое письмо, выверенное так тщательно, будто каждое слово было утверждением в доказательстве, где лишняя посылка обрушивает всю конструкцию. Она представилась. Упомянула Рена – бывший научный руководитель, коллега, друг. Написала, что ей дали контакт Сальвини шесть лет назад и что она сожалеет о задержке с ответом. Не стала объяснять, почему не написала раньше: объяснение потребовало бы слов, которых у неё не было. Спросила, готов ли он поговорить. Не написала – о чём.