Эдуард Сероусов – Они —абстракции (страница 5)

Через два часа Юн сказала:

– Готово.

Лина подошла к её столу. На экране светилась таблица – плотная, многоколоночная, с цветовой кодировкой, которую Юн, судя по всему, создала специально для этого случая. Зелёный – совпадение, красный – расхождение, жёлтый – неопределённость.

– Я разложила текст шага 347 по двенадцати параметрам, – сказала Юн, показывая на экран. – Нотация, структура аргумента, индексация, порядок лемм, предпочтение конкретных теорем, длина промежуточных шагов, плотность ссылок, использование вспомогательных конструкций, тип обозначений для морфизмов, формат записи определений, стратегия доказательства, терминологические предпочтения. Потом прогнала тот же анализ по твоим работам и по работам Рена. Вот результат.

Лина посмотрела на таблицу. Столбцы: «Параметр», «Шаг 347», «Лина Ко (среднее по 14 статьям)», «Дэвид Рен (среднее по 14 статьям)», «Совпадение с Ко», «Совпадение с Реном».

Из двенадцати параметров шаг 347 совпадал с Линой по трём. С Реном – по восьми.

Юн молчала, давая Лине время осмыслить цифры. Это была одна из вещей, которые Лина ценила в Юн: она не заполняла паузы словами. Когда данные говорили сами за себя, Юн позволяла им говорить.

– Покажи расхождения, – сказала Лина.

Юн кликнула. Четыре параметра, по которым шаг 347 не совпадал ни с Линой, ни с Реном: тип обозначений для морфизмов (шаг 347 использовал стрелки там, где и Лина, и Рен использовали буквы), длина промежуточных шагов (короче, чем у обоих), стратегия доказательства (нисходящая, как у Рена, но с элементами рекурсии, нехарактерными для его стиля), и – самое странное – формат записи определений.

– Вот это меня озадачило, – сказала Юн, увеличив последнюю строку. – Определения в шаге 347 записаны в формате, который я бы назвала… сжатым. Как будто автор намеренно минимизировал количество символов, не теряя при этом точности. Ни ты, ни Рен так не пишете. Вы оба подробны в определениях – ты чуть педантичнее, он чуть небрежнее, но оба даёте больше контекста. Здесь контекст удалён. Остался только каркас.

– Как если бы кто-то знал, что я пойму без пояснений.

– Или как если бы кто-то потерял привычку объяснять. – Юн посмотрела на Лину. – Или никогда не имел этой привычки.

Тишина. Гудение ламп в коридоре. Далёкий стук дверей – кто-то пришёл в соседний кабинет.

– Юн, – сказала Лина. – Скажи, что ты думаешь. Не что данные показывают – что ты думаешь.

Юн выпрямилась. Она была маленькой – метр пятьдесят восемь, хрупкая, с тонкими запястьями и ровной чёлкой, которую стригла сама, потому что не доверяла парикмахерам. Когда она выпрямлялась, это означало, что она собирается сказать что-то, что может не понравиться.

– Я думаю, что ты шесть лет работала с методами Рена. Четыре года как его аспирантка, потом ещё шесть – используя аппарат, который он разработал. Ты прочитала каждую его строку. Ты знаешь его стиль лучше, чем свой собственный. – Пауза. – Может ли горе создавать паттерны, которые мы принимаем за чужой почерк?

Вопрос был задан без осуждения, без сочувствия – с той клинической точностью, которую Юн применяла ко всему. Лина знала, что вопрос был правильным. Знала, что задала бы его сама – если бы речь шла о чужом доказательстве, а не о её собственном. Бессознательная мимикрия. Стилистическая проекция. Мозг, который настолько пропитан чужими паттернами мышления, что в состоянии усталости воспроизводит их, как музыкант, который во сне играет чужие мелодии.

– Может, – сказала Лина. – Конечно, может. Восемь совпадений из двенадцати – это много, но не запредельно. Если я бессознательно воспроизводила его стиль, результат выглядел бы именно так – похоже, но не идентично. Четыре расхождения – это именно тот шум, которого ты ожидаешь от неточной копии.

– Именно, – сказала Юн.

– Но есть проблема.

– Какая?

Лина села на край стола. Привычка, которая раздражала Юн – та считала, что столы предназначены для предметов, а не для людей, – но сейчас Юн не стала замечать.

– Четыре расхождения – это не шум. Шум был бы случайным. А эти четыре параметра… все четыре показывают сдвиг в одном направлении. Короче, компактнее, минимальнее. Как будто кто-то взял стиль Рена и… оптимизировал. Убрал лишнее. Оставил суть.

Юн нахмурилась. Лина видела, как за её лбом запускался процесс – Юн обрабатывала информацию не быстро, но неумолимо, как вычислительный кластер, который не спешит, потому что не ошибается.

– Это может быть эффектом сжатия при воспроизведении, – сказала Юн через полминуты. – Память сохраняет структуру, но теряет детали. Если ты воспроизводила его стиль бессознательно, мозг мог упростить обозначения и укоротить определения просто потому, что не помнил точных форм. Это стандартный механизм реконсолидации памяти – каждый раз, когда мы вспоминаем что-то, мы немного это меняем.

– Знаю. Я думала об этом.

– И?

– И я не могу это опровергнуть. Но я не могу и подтвердить. – Лина посмотрела на экран. – Один шаг – это слишком мало данных. Мне нужно больше.

Юн подождала. Она хорошо умела ждать – это была, возможно, её главная научная добродетель. Не терпение как пассивность, а терпение как стратегия: не действуй, пока данных недостаточно.

– Я хочу проверить другие файлы, – сказала Лина. – Не рабочие – те, которые я не открывала давно. Черновики, заброшенные проекты, старые заметки. Если это я воспроизвожу стиль Рена в состоянии усталости – аномалии будут только в файлах, с которыми я активно работала. Если это что-то другое…

Она не закончила фразу. «Что-то другое» было формулировкой, достаточно расплывчатой, чтобы не произносить вслух то, что не имело права быть произнесённым в кабинете математического факультета в девять утра в будний день.

– Хорошо, – сказала Юн. – Где файлы?

Лина открыла папку, которую не трогала давно. Черновики – неоконченные проекты, которые накапливаются у каждого математика, как незаконченные романы у писателя. Большинство она бросила по уважительным причинам: тупик в аргументации, потеря интереса, приоритет других задач. Некоторые – по причинам, которые не были уважительными: страх, что не справится, или тот парализующий перфекционизм, который заставлял её бесконечно переписывать введение вместо того, чтобы двигаться дальше.

Двенадцать файлов. Последний раз она открывала старейший из них четырнадцать месяцев назад, новейший – пять месяцев. Ни один не был связан с текущим доказательством. Ни один не имел отношения к работам Рена – по крайней мере, прямого.

– Прогони тот же анализ, – сказала Лина. – По всем двенадцати.

Юн кивнула и повернулась к ноутбуку. Лина ушла к себе – села за свой стол, открыла почту, попыталась заняться чем-то рутинным. Письмо от завкафедрой о рецензии. Письмо от организаторов конференции в Бонне с приглашением на секцию. Письмо от журнала – напоминание о дедлайне рецензии. Обычная почта. Обычный день.

Она ответила на три письма, механически, не вчитываясь в собственные слова. Потом поймала себя на том, что рисует на полях блокнота – не символы, не формулы, а что-то странное: замкнутые кривые, петли, которые пересекались сами с собой. Бессмысленные каракули. Или нет – если посмотреть иначе, они напоминали узлы. Трилистник, восьмёрка, то, что тополог назвал бы торическим узлом. Лина зачеркнула рисунки и отложила ручку.

Через сорок минут Юн сказала:

– Лина.

Голос был другим. Не тревожным – Юн не тревожилась, это не входило в её рабочий набор эмоций, – но настороженным. Как голос человека, который ожидал одного результата и получил другой.

Лина подошла. На экране – те же таблицы, тот же формат. Двенадцать файлов. Двенадцать строк.

Девять файлов не содержали аномалий. Черновики выглядели точно так, как должны были выглядеть: незаконченные доказательства, написанные стилем Лины Ко, со всеми её привычками, включая педантичную индексацию и восходящую структуру аргументов.

Три файла содержали лишние шаги.

Юн молча показала на экран. Файл номер четыре: черновик об экваториальных когомологиях, заброшенный одиннадцать месяцев назад. На шаге 89 – вставка, стилистически чужеродная, с нисходящей структурой и ленивой индексацией. Файл номер семь: заметки к несостоявшемуся проекту о мотивных когомологиях, последний раз открытый восемь месяцев назад. Три вставленных шага – 22, 23 и 24, – образующие связную конструкцию, которая решала проблему, из-за которой Лина бросила проект. Файл номер одиннадцать: очень старый черновик – начатый ещё совместно с Реном, до его исчезновения, – о гомологической стабильности линейных групп. Последний раз открытый четырнадцать месяцев назад. Один вставленный шаг – шаг 51, – лаконичный, почти грубый, но мощный.

– Покажи даты, – сказала Лина.

Юн вывела метаданные. Файл четыре: аномальный шаг появился семь месяцев назад. Файл семь: четыре месяца назад. Файл одиннадцать: девять месяцев назад.

– Я не открывала эти файлы в указанные даты, – сказала Лина. Голос звучал ровно – она контролировала его сознательно, как контролировала руки, которые хотели дрожать. – Файл четыре я последний раз открывала одиннадцать месяцев назад. Файл семь – восемь. Файл одиннадцать – четырнадцать.

– Но метаданные показывают запись, – сказала Юн. – Тот же формат, что и с шагом 347. Твоя учётная запись, твоя машина.