Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 14)
Рен: безопасность. Проверял каждую панель. Изучал документацию. Знал станцию – не как Волков (годами), а как аналитик (за недели). Мог? Безусловно. Мотив? Рин не знала. Если Рен был здесь для контроля – ему было выгодно, чтобы проект продолжался. Если Рен был здесь для чего-то другого…
И пятый вариант. Который Рин не хотела рассматривать, но который висел в воздухе, как CO₂, – незаметный и ядовитый. Пятый вариант: диверсия была организована извне. Кто-то на Земле – «Тишина», военные, кто угодно – завербовал человека на станции. Этот человек мог не быть инженером. Он мог получить инструкции – точные, пошаговые, «открой панель B7, найди резистор R23 на плате контроллера, замени на 47 kΩ». Так мог действовать кто угодно. Даже тот, кто не отличал резистор от конденсатора.
Рин прижала ладони к вискам. Голова болела. Воздух был тяжёлым. И она была заперта в жестянке с четырьмя людьми, одному из которых она не могла доверять, – и не знала, какому.
На седьмом часу Волков вылез из щита.
– Готово.
Он выглядел как человек, который провёл семь часов в невесомости, вниз головой, внутри электрического шкафа: глаза красные, лицо отёкшее (кровь в невесомости приливает к голове – час терпимо, два неприятно, семь мучительно), руки испачканы смазкой и термопастой. Он держался за поручень, и Рин видела, как его тело покачивалось – усталость, которую невесомость не скрывала, а подчёркивала.
– Нашёл ещё один, – сказал он. – Термистор в цепи аварийной сигнализации. Заменён на постоянный резистор. Аварийный сигнал – заблокирован. Даже если бы система поняла, что CO₂ растёт, – она бы не подала тревогу.
Двойная слепота. Система не видела проблему – и не могла о ней сообщить. Рин почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику – не температурный, а другой. Понимание.
– Я заменил оба компонента, – продолжал Волков. – Проверил остальные – чисто. Или чисто, или я не нашёл. – Он потёр лицо. – Перезапускаю систему Сабатье.
Щелчок тумблера. Гудение – сначала тихое, потом нарастающее. Вибрация через корпус станции, ощутимая ладонями на поручнях. Насосы запустились. Конвертер включился. И – через минуту, через бесконечную минуту – из вентиляционной решётки над головой пошёл воздух.
Поток. Движение. Жизнь.
Рин вдохнула – и воздух был другим. Не свежим – свежий был невозможен на станции, где всё рециркулировалось, – но движущимся. Воздух, который двигался, который уносил CO₂ к скрубберам и возвращался с кислородом, воздух, в котором можно было дышать не считая вдохи.
Тереза всхлипнула. Один раз, коротко. Потом взяла себя в руки.
Надя сняла очки и протёрла глаза. Линзы были мокрыми.
Рен стоял у стены. Не шевелился. Не реагировал на звук вентиляции, как не реагировал на её отсутствие. Но Рин заметила: его руки, сложенные на груди, чуть расслабились. На миллиметр. На долю миллиметра.
– Сколько до нормализации? – спросила Рин.
– Система Сабатье выходит на полную мощность за час, – сказал Волков. – CO₂ вернётся к норме через три-четыре часа. Может, пять – нас пятеро, но объём станции большой, и система не на пределе. – Он помолчал. – Картриджи оставим как резерв. На случай.
– Связь, – сказала она. – Рен, можешь разблокировать передатчик, не прерывая телескоп?
– Резервный радиоканал. Низкая скорость – текст. Голос – с задержкой и потерями. Не требует гироскопов – фиксированная антенна.
– Почему не использовали раньше?
– Проверял. Резервный канал – тоже заблокирован. Но программно – не аппаратно. Я снял блокировку. – Пауза. – Десять минут назад.
Десять минут назад. Пока они дышали первым нормальным воздухом за семь часов, Рен молча восстановил связь. Не доложил, не спросил разрешения – сделал. Рин не знала, что чувствовать: благодарность или тревогу. Он действовал автономно. Эффективно. Как человек, который привык действовать без приказа.
– Хорошо, – сказала Рин. – Я свяжусь с Землёй. Доложу ситуацию.
Она подплыла к коммуникационной панели. Набрала сообщение – короткое, сухое, факты без эмоций.
Отправить. Пять секунд – скорость света. Пять секунд тишины. Потом – ответ придёт не через пять секунд, а через часы. Потому что сообщение должно пройти через протокол, через дешифровку, через чиновника, через решение. Земля – далеко. Не физически – бюрократически.
Рин отвернулась от панели и посмотрела на коридор. Четверо. Волков, Надя, Тереза, Рен. Четверо живых. Двое мёртвых за герметичной дверью грузового отсека. И она – между ними.
Она вернулась в серверную. Одна. Закрыла за собой люк – не заперла, замков на внутренних люках не было, но плотно прикрыла. Включила терминал. Открыла логи станции – системные, не научные. Каждое действие на станции записывалось: открытие панелей, включение и выключение систем, сеансы связи, активация терминалов. Лог – это чёрный ящик. Если диверсант использовал терминал – след останется.
Рин пролистывала записи. Часы и минуты. Кто, когда, что.
22:14 UTC – блокирующая команда на передатчик связи. Терминал: «ADMIN-01». Мастер-доступ. Пользователь: «SYSTEM». Не личный логин – системный. Кто-то обошёл аутентификацию.
22:57 UTC – последняя запись вентиляционной системы: «Цикл обогрева – штатный переход». После этого – провал. Логи вентиляции за следующие четыре часа – пустые. Не стёртые – пустые. Как будто система перестала записывать.
Рин нахмурилась. Открыла лог доступа к панелям. Каждая панель на станции имела электронный замок, который фиксировал открытие и закрытие. Если кто-то открывал панель контроллера Сабатье – запись должна быть.
Панель B7, секция жизнеобеспечения. Последнее зарегистрированное открытие: день 45, Маркус Линд, плановое обслуживание.
День 45. Восемнадцать дней назад. Задолго до прибытия Рин. Задолго до начала сбора данных.
Диверсия была подготовлена заранее.
Рин откинулась от терминала. Её руки плавали перед лицом – она отпустила клавиатуру и забыла, что в невесомости руки не падают. Отпустила – и они повисли в воздухе, пальцы слегка согнуты, как у спящего.
Восемнадцать дней. Это означало: диверсия не была реакцией на прибытие Рин. Не была реакцией на начало сбора данных. Она была запланирована. Подготовлена. Кто-то модифицировал контроллер Сабатье восемнадцать дней назад и ждал – ждал, пока начнётся сбор данных, пока телескоп займёт канал связи, пока станция окажется отрезанной. Потом – отключил вентиляцию. Ночью. Когда все спали.
Расчёт. Терпение. Профессионализм.
Она вспомнила слова Волкова: «Кто-то, кто знает, где они находятся.» Клапаны. Резистор. Термистор. Блокировка связи. Логи вентиляции – стёрты или подавлены. Каждый шаг – продуманный, каждый компонент – на своём месте. Не одна диверсия – серия. Система.
И она вспомнила другое. Досье Рена, которое она читала в Брюсселе. Графа «специализация»: киберзащита. Тактическое планирование. Подготовка в условиях микрогравитации.
Киберзащита. Человек, который знает, как защищать системы, – знает, как их атаковать. Человек, который изучил все пятьсот семнадцать панелей станции, – знает, что за каждой из них. Человек, который не спал – или проснулся одновременно с ней – от тишины вентиляции.
Или проснулся, потому что знал, что тишина наступит.
Рин закрыла логи. Закрыла терминал. Медленно открыла люк серверной и выплыла в коридор.
Рен стоял в трёх метрах от неё. У переборки. Руки сложены на груди. Он смотрел на неё – ровно, спокойно, без выражения.
Рин смотрела на него.
Они висели в коридоре – двое людей в невесомости, разделённые тремя метрами мёртвого воздуха, который начинал оживать. Вентиляция гудела. Зелёные индикаторы горели. Станция дышала. И в этом дыхании – между ударами механического пульса – была тишина. Та самая тишина, в которой прячутся вещи, которые нельзя сказать вслух, потому что слова – это обвинение, а обвинение без доказательств – это паника, а паника на станции, где каждый вдох стоит минуты жизни, – это смерть.
Рен не отвёл взгляд. Рин – тоже.
Глава 5: Шестеро
Рин не спала двадцать шесть часов.
Она знала это точно, потому что считала. Не по часам – по картриджам: каждый литий-гидроксидный цилиндр работал восемь часов, и они заменили три, и шёл четвёртый. Двадцать шесть часов без сна, и мозг начинал показывать фокусы: периферийное зрение мерцало, мысли теряли окончания, и каждые сорок минут накатывала волна – не сонливости, а чего-то похожего на смещение реальности, когда стены качались и возвращались на место, и Рин не была уверена, что они возвращались ровно туда, где стояли.
Она работала в серверной. Дверь – открыта, по требованию Рена: никаких закрытых дверей, никаких изолированных пространств, каждый должен быть виден каждому. Правило, которое он установил после того, как Рин и он молча простояли в коридоре, глядя друг на друга, и не сказали того, что думали.