Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 15)
Расследование.
У Рин были данные. У Рена – наблюдения. Они работали параллельно – не вместе, не против друг друга, а в двух несообщающихся потоках, которые текли в одном направлении, но по разным руслам.
Данные Рин: системные логи станции за последние тридцать дней. Каждое открытие панели, каждый сеанс работы с терминалом, каждое включение и отключение системы. Она искала аномалии – отклонения от рутинного паттерна, которые могли указать на момент диверсии.
День 45: последнее зарегистрированное открытие панели B7 (контроллер Сабатье). Линд. Плановое обслуживание. Но – Рин проверила расписание обслуживания, и плановое ТО контроллера Сабатье было назначено на день 42, а не 45. Линд опоздал на три дня. Или кто-то другой открыл панель в день 45 и подправил лог, чтобы выглядело как Линд.
Рин копнула глубже. Электронные замки панелей идентифицировали пользователя по RFID-чипу в браслете. У каждого члена экипажа – уникальный код. Код в логе дня 45 – Линд. Но RFID-браслет – не отпечаток пальца. Его можно снять. Его можно одолжить. Его можно скопировать, если есть доступ к считывателю.
Рин проверила. Считыватель RFID – часть системы безопасности станции. Административный доступ к нему имели два человека: командир станции (Волков) и офицер безопасности (Рен). Но программный доступ – через терминал с мастер-паролем – мог получить кто угодно с достаточными знаниями.
Тупик. Данные вели в круг.
Наблюдения Рена: поведение. Он сидел в жилом модуле – не «сидел» в привычном смысле, а фиксировался ремнями у стены, спина прямая, руки на коленях – и смотрел. На Надю, которая работала на планшете, и пальцы бегали по экрану с частотой, которая казалась нечеловеческой, и иногда останавливались – на секунду, на две – и бежали снова. На Терезу, которая перебирала медикаменты в шкафу, и перебирала их уже третий раз за сутки, и каждый раз раскладывала иначе, как будто правильного порядка не существовало. На Волкова, который спал – урывками, по два часа, как старый солдат, который умел выключаться по команде и включаться по звуку.
Рен наблюдал и записывал. В блокноте – бумажном, маленьком, который всегда был при нём. Записи на мандарине, мелким почерком, который Рин не могла прочитать.
Через восемнадцать часов после начала расследования Рен подплыл к Рин в серверной. Молча. Остановился у входа. Ждал, пока она обратит внимание.
– Что? – сказала Рин, не отрываясь от экрана.
– Нужно изолировать.
– Кого?
– Всех. По одному. До выяснения.
Рин повернулась. Рен стоял в проёме люка, и свет из серверной – голубой, от мониторов – ложился на одну сторону его лица, а другая оставалась в тени. Половина лица – видимая, читаемая. Половина – нет. Как всё, что он делал.
– Нас пятеро, – сказала Рин. – Если ты изолируешь всех – некому работать. Телескоп требует мониторинга. Скрубберы требуют контроля. Картриджи нужно менять каждые восемь часов.
– Безопасность важнее данных.
– Данные – это причина, по которой мы здесь. Ради которой они погибли.
– Они погибли, потому что диверсант на борту. Пока он не нейтрализован – следующей жертвой может стать кто угодно. Включая тебя.
Рин сжала зубы. Он был прав. Она знала, что он прав. Но знала и другое: телескоп собирал данные, и каждый час – это часы, дни, недели расшифровки. Прервать сейчас – потерять всё, что было собрано за последние сутки. Начать заново – ещё трое суток калибровки. Три дня, которые могли стоить орбитального окна к Юпитеру.
– Двенадцать часов, – сказала она. – Телескопу нужно ещё двенадцать часов, чтобы завершить сбор. После этого – делай что хочешь. Изолируй. Допрашивай. Выстраивай всех у стены.
– За двенадцать часов диверсант может действовать снова.
– За двенадцать часов мы можем за ним следить. Вдвоём. Ты – наблюдаешь. Я – проверяю логи. Никто не остаётся один. Никто не имеет доступа к системам без свидетеля.
Рен молчал. Его глаза – в полутьме – двигались: влево, вправо, как будто он перебирал варианты, как Рин перебирала строки кода.
– Десять часов, – сказал он.
– Двенадцать.
– Одиннадцать. И если за одиннадцать часов будет ещё один инцидент – я прерву сбор данных сам. Без твоего разрешения.
Рин хотела возразить. Не стала. Одиннадцать часов – компромисс, которого ни один из них не заслужил, но который оба могли принять.
– Хорошо, – сказала она. – Одиннадцать.
Часы пошли.
Рин установила правила. Простые, жёсткие, некомфортные. Никто не остаётся один. Перемещение – парами. Доступ к техническим модулям – только в присутствии Рин или Рена. Сон – по расписанию, два часа, по очереди, всегда под наблюдением.
Волков принял правила без возражений. Он сидел в техническом модуле, мониторя скрубберы – система Сабатье работала, но он не доверял ей и проверял показания каждые пятнадцать минут, вручную, портативным датчиком. Его лицо было серым от усталости. Он не жаловался.
– Шесть минут, – сказал он, когда Рин проходила мимо.
– Что?
– Если бы ты проснулась на шесть минут позже, CO₂ в твоей каюте достиг бы порога. Ты бы не проснулась. Никто бы не проснулся. Четверо мёртвых вместо двоих. – Он посмотрел на неё. – Шесть минут, Рин. Столько стоил весь этот проект.
Рин не ответила. Шесть минут. Она думала о них каждый раз, когда закрывала глаза, и видела серо-голубое лицо Линда, и приоткрытый рот Шармы, и шарик слюны, который висел на его подбородке.
Надя работала. Или делала вид, что работала – Рин не могла отличить. Её пальцы двигались по планшету, и на экране бежали символы, и Рин однажды заглянула через плечо и увидела математические выкладки такой плотности, что они выглядели как современное искусство. Надя не разговаривала. Не ела, пока Тереза не подносила пакет к её лицу. Не выходила из серверной, кроме как в туалет, и каждый раз возвращалась с таким видом, будто выход был преступлением, за которое нужно расплачиваться удвоенной работой.
– Надя, – сказала Рин на четвёртый час. – Ты в порядке?
– Н-нет. – Честно. Без попытки скрыть. – Но порядок – не обязательное условие для р-работы.
– Что ты делаешь?
– Анализирую п-поток данных. Телескоп. Предварительная декомпозиция. – Она повернулась, и в её глазах за очками было что-то, что Рин узнала – не страх и не горе, а голод. Тот же голод, что гнал Рин к экрану в женевской серверной. – Доктор Аскар. Рин. Вы видели п-последние данные?
– Нет. Была занята.
– Десятый масштаб. Паттерн п-продолжается. И на нём – структура. Не фрактальная. Д-другая.
Рин замерла. Руки зависли над клавиатурой – невесомость.
– Какая?
– Дискретная. Блочная. Как… – Надя подбирала слово, и пальцы непроизвольно двигались в воздухе, рисуя невидимую фигуру. – Как т-таблица. Или чертёж. Информация на десятом масштабе организована иначе, чем на предыдущих. Она не нарастает – она структурирована. Как будто кто-то перешёл от п-предисловия к основному тексту.
Рин хотела открыть данные. Хотела так, что зубы заныли – физическое желание, как жажда. Но часы тикали, и диверсант был на борту, и Волков сидел у скрубберов с серым лицом, и двое мёртвых плавали в грузовом отсеке, и она не могла позволить себе нырнуть в данные и забыть обо всём остальном.
– Покажешь. Потом. Когда сбор закончится.
Надя кивнула и вернулась к экрану. Рин вернулась к логам.
Тереза.
Рин наблюдала за ней – краем глаза, не поворачиваясь, не выдавая интереса. Тереза перемещалась по станции бесшумно – маленькая, аккуратная, с движениями, которые были слишком контролированными для человека в состоянии шока. Рин знала, как выглядит шок: тремор, рассеянный взгляд, замедленные реакции. У Терезы руки дрожали – но дрожали ровно, как метроном, и Рин вдруг подумала: это не дрожь. Это вибрация. Постоянное напряжение, которое не отпускает.
Тереза проверяла медикаменты. В четвёртый раз. Рин подплыла к ней.
– Тереза. Мне нужно задать вам вопрос.
Медик подняла голову. Глаза – красные, припухшие. Плакала? Или CO₂? Или бессонница?
– Да.
– Вы – техник систем рециркуляции. Это включает систему Сабатье?
Тереза моргнула. Один раз. Два.
– Частично. Я контролирую параметры выхода – качество воздуха после конвертера. Но не входную часть. Не клапаны. Не контроллер.
– Но вы знаете, как система устроена?
– На уровне схемы – да. На уровне компонентов – нет. Маркус… Маркус знал. – Голос дрогнул на имени. – Он был специалистом по жизнеобеспечению. Он обслуживал Сабатье. Он… – Пауза. Вдох. – Зачем вы спрашиваете?
– Потому что кто-то на этой станции знал систему достаточно, чтобы ослепить её одним резистором.
Тереза смотрела на Рин. Долго. И в этом взгляде Рин видела… что? Страх – да. Обиду – да. И что-то ещё. Что-то, чему она не могла дать имя, потому что оно мелькнуло и исчезло, как тень в периферийном зрении.
– Я не делала этого, – сказала Тереза. Тихо. Без нажима.
– Я не обвиняю. Я спрашиваю.