Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 16)
– Я ответила.
Рин кивнула и отплыла. За её спиной – шорох: Тереза вернулась к медикаментам. В пятый раз.
Седьмой час. Восьмой.
Рин сидела в серверной, и логи плыли перед глазами, и буквы расплывались от усталости. Она моргнула – и потеряла три секунды. Микросон. Мозг выключался без разрешения, на долю секунды, и включался обратно с ощущением разрыва – как будто кто-то вырезал кадр из плёнки.
Она встряхнула головой. Больно – мышцы шеи деревянные. В невесомости шея не отдыхает: нет подушки, нет опоры, голова плавает, и мышцы работают постоянно, удерживая её в нужном положении.
Логи. Она вернулась к логам.
И нашла.
Не аномалию – отсутствие аномалии. Дыру. Место, где должна была быть запись и которого не было.
Станция вела лог активности каждого RFID-браслета. Браслеты – не только ключи к панелям, но и трекеры: станция знала, в каком модуле находился каждый член экипажа, с точностью до секции. Рин открыла трекинг за день 45 – день, когда панель B7 была открыта последний раз.
Линд: модуль жизнеобеспечения, секция 4, с 14:00 до 14:47. Плановое ТО. Это совпадало с логом панели.
Но в 14:32 – пробел. Тридцатисекундная дыра в трекинге Линда. Его браслет исчез из системы на тридцать секунд и появился снова. Как будто кто-то снял его, сделал что-то и надел обратно.
Или – как будто два браслета оказались в одном месте, и система, получив конфликтующие сигналы, сбросила запись.
Рин открыла трекинг остальных. Кто ещё был в секции 4 модуля жизнеобеспечения в 14:32 дня 45?
Ответ появился на экране. Один RFID. Один человек.
Тереза Колль.
Рин перечитала. Перепроверила. Тереза была в секции 4 – рядом с панелью контроллера Сабатье – в тот момент, когда трекинг Линда сбоил. Тридцать секунд. Достаточно, чтобы открыть панель браслетом Линда (который был рядом, работал на контроллере, мог не заметить), заменить резистор и закрыть. Тридцать секунд – если знаешь, что менять.
Ложь. Или полуправда – худший вид лжи, потому что его нельзя опровергнуть без доказательств.
Рин закрыла терминал. Медленно. Руки не дрожали. Тело вошло в тот режим, который она знала и боялась: спокойствие после паники, ясность после хаоса. Режим, в котором она принимала решения, о которых потом жалела.
Она выплыла из серверной и нашла Рена в коридоре. Он стоял у входа в жилой модуль – как всегда, у стены, как всегда, неподвижный.
– Рен, – сказала она тихо. – Мне нужно поговорить с тобой. Не здесь.
Он посмотрел на неё. Секунду. Оттолкнулся от стены.
Они ушли в дальний конец технического модуля – единственное место на станции, где можно было говорить, не будучи услышанным, если говорить тихо. Рин рассказала: трекинг, тридцать секунд, Тереза в секции 4, день 45.
Рен слушал. Не перебивал. Когда она закончила, молчал пять секунд. Потом:
– Косвенное.
– Знаю.
– Не доказательство. Присутствие – не действие.
– Знаю. Но тридцать секунд сбоя трекинга – это два браслета в одной зоне. Её и Линда. В момент, когда он работал на контроллере. Совпадение?
– Возможно.
– Возможно. – Рин помолчала. – Но она – техник рециркуляции. Она знает систему Сабатье. Она знает CO₂-физиологию лучше любого из нас. И она перебирает медикаменты уже пятый раз, как будто ищет что-то, чего не может найти.
Рен ничего не сказал. Но Рин видела, как изменился его взгляд – не выражение, а фокус. Он перестал смотреть на неё и начал смотреть сквозь неё, в направлении жилого модуля. В направлении Терезы.
– Не изолируй её, – сказала Рин. – Пока. Если она поймёт, что мы знаем, – может уничтожить улики. Или… сделать что-нибудь ещё.
– Три часа до конца сбора данных.
– Три часа. Следи за ней. Не отходи.
Рен кивнул. Одно движение. Развернулся и поплыл к жилому модулю.
Рин осталась одна. На секунду – не дольше: правило «никто не остаётся один» работало и для неё. Она оттолкнулась от стены и поплыла следом.
Десятый час.
Удар.
Не звук – ощущение. Станция дёрнулась. Всё тело Рин качнулось – невесомость не гасила инерцию, и она отлетела к переборке, ударилась плечом, схватилась за поручень. Вибрация прошла через корпус – короткая, жёсткая, как удар молотка по рельсу.
И звук.
Хлопок. Резкий, как выстрел, но глуше – как будто кто-то проткнул барабан. И сразу за ним – свист. Тонкий, высокий, непрерывный. Свист воздуха, выходящего туда, где воздуха нет.
Декомпрессия.
Рин знала этот звук. Не по опыту – по тренировкам, по записям, по видео, которые показывали на курсах подготовки. Свист утечки. Воздух станции – уходил. Через пробоину. В вакуум.
Мозг переключился. Не она переключила – он сам, рефлекторно, как сердце переключает ритм при беге. Паника ушла. Осталась арифметика.
Рин бросилась к панели аварийного мониторинга. Экран – красный, мигающий, символы, которые она читала как слова: МОДУЛЬ 2. СЕКЦИЯ 3. ПАДЕНИЕ ДАВЛЕНИЯ. 0.97 АТМ. 0.95. 0.93.
Модуль 2 – рабочий. Серверная. Лаборатория. Телескопические терминалы.
Данные.
Рин рванулась в коридор. Модуль 2 – через переходник, через люк, который в случае декомпрессии должен был закрыться автоматически. Но люк был открыт – автоматика не сработала, или не успела, или была отключена.
Коридор перед модулем 2. Свист – громче, ближе. Воздух двигался, и Рин чувствовала его – не ветер, а тягу, как в вентиляционной шахте, только шахта вела в космос. Волосы потянулись к пробоине. Бумаги – распечатки протоколов, закреплённые на стене велкро – оторвались и полетели.
И Волков.
Волков был здесь. В переходнике, между коридором и модулем 2. Его тело – большое, широкоплечее, двигалось к пробоине не потому что он хотел, а потому что воздух тащил его. Он держался за поручни – обеими руками, и вены на них вздулись, и лицо было красным от натуги.
– Модуль три! – крикнул он. Голос – еле слышный, свист забивал. – Задвижка! Дюймовый ключ! Сейчас!
Рин не поняла – и поняла. Пробоина была в обшивке модуля 2, и единственный способ остановить утечку – закрыть переходной люк между модулем 2 и остальной станцией. Но люк заклинило – или его заклинили. Волков пытался добраться до ручного запорного механизма.
Она видела пробоину. Маленькая – меньше кулака. Рваные края обшивки загибались наружу. Через неё – чернота. Абсолютная, безусловная чернота вакуума. И воздух шёл туда – бесцветный, невидимый, жизненно необходимый воздух уходил через дыру размером с детский мяч.
Давление на мониторе: 0.87 атм. 0.85.
– Волков!
Он не ответил. Он отпустил поручень – одной рукой, потом другой – и его тело рванулось к пробоине. Не упало – полетело, как лист к водостоку. И Рин увидела, что он сделал, только когда он уже это сделал.
Волков прижался к пробоине.
Спиной. Всем телом. Его широкая спина – в промасленном комбинезоне, который он не менял двое суток, – легла на рваные края обшивки, и воздух перестал свистеть.
На секунду.
На одну секунду – тишина. Пробоина закрыта. Человеческим телом.
Потом – звук. Не свист. Другой. Влажный. Короткий.
Волков дёрнулся. Один раз. Его руки – которые чинили скрубберы, и держали штурвал, и протягивались для рукопожатия, и двадцать лет работали в космосе, – его руки раскинулись в стороны, пальцы разжались, и тело обмякло. Вакуум – за обшивкой, за его спиной – вакуум тянул. Тело начало вдавливаться в пробоину, и комбинезон натянулся, и Рин увидела, как ткань темнеет в том месте, где рваные края обшивки вошли в плоть, и темнота расплывалась, и это была кровь, и кровь в невесомости не стекала, а собиралась в шарики, которые медленно отделялись от ткани и плыли к потолку.