Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 13)
– Доктор Аскар, – сказала Надя тихо. – М-можно вопрос?
– Да.
– Телескоп. Он сейчас с-собирает данные?
Рин поняла. Телескоп работал. Сбор данных шёл – автоматический, непрерывный, как и было запрограммировано. И гироскопы, занятые телескопом, не могли быть использованы для наведения антенны связи. Два факта, которые создавали третий: чтобы вызвать помощь, нужно было остановить единственное, ради чего они были здесь.
– Да, – сказала Рин. – Собирает.
– Если мы прервём сбор – потеряем двенадцать часов данных. Калибровку придётся п-повторить с нуля. Это ещё трое суток.
– Я знаю, Надя.
– Но если не прервём – мы без связи. Если что-то ещё п-пойдёт не так…
Надя замолчала. Не закончила мысль – не потому что потеряла нить, а потому что конец был очевиден. Если что-то ещё пойдёт не так, а связи нет, и ближайший корабль – на Земле, в четырнадцати днях перелёта…
– Волков починит скруббер, – сказала Рин. – Связь подождёт. Данные – приоритет.
Рен открыл глаза.
– Нет.
Рин повернулась к нему.
– Безопасность – приоритет, – сказал он. Голос – тот же, ровный, без нажима. Но в нём была сталь, которой раньше не было, или которую Рин раньше не замечала. – Двое мертвы. Диверсант на борту. Без связи мы не можем вызвать помощь, не можем доложить, не можем запросить эвакуацию.
– Если мы прервём сбор, потеряем трое суток.
– Трое суток – не жизнь. Без связи – люди гибнут.
– Люди уже погибли, – сказала Рин, и её голос стал тихим и режущим, как скальпель. – И восстановление связи их не вернёт. Волков чинит скруббер. Когда система заработает – вопрос закрыт. Три-четыре часа. Мы можем подождать три часа.
– Можем ли? – Рен посмотрел на потолок – на маленький вентилятор, гоняющий воздух через аварийный картридж. – Картриджи рассчитаны на сорок часов. Если Волков не починит – у нас сорок часов. Не бесконечность. И мы не знаем, что ещё подготовил диверсант.
Тишина. Вентилятор жужжал. Кто-то – Тереза – тихо дышала, слишком часто.
– Три часа, – повторила Рин. – Если через три часа Волков не закончит – прерываем сбор и восстанавливаем связь. Три часа. Это мой лимит.
Рен молчал. Секунду. Две. Потом кивнул.
– Три часа.
Рин не могла сидеть и ждать. Тело требовало действия – любого, хоть бессмысленного, лишь бы не висеть в модуле с тремя людьми, один из которых, возможно, убил двоих других. Она поплыла в серверную.
Данные текли. Телескоп работал – шестнадцать приёмников снимали CMB, и цифры ложились на серверы, и серверы гудели – единственный нормальный звук на станции, знакомый, почти утешительный. Рин открыла терминал и посмотрела на поток данных.
Сбор данных первой точки. Начат тринадцать часов назад. Расчётное время завершения – ещё пятьдесят девять часов. Данные – чистые, стабильные, без артефактов. Компенсация дрейфа гироскопов работала. Всё шло по плану – тот редкий случай, когда всё шло по плану, если не считать двух мёртвых тел в грузовом отсеке и диверсанта на борту.
Рин открыла предварительный анализ – автоматический, запущенный при старте сбора. Фрактальная фильтрация, первые результаты. Экран заполнился цифрами, графиками, спектрами. Она вчитывалась, и мир сузился до данных – привычный мир, управляемый, понятный, в котором числа не лгали и не предавали.
Паттерн. Тот же. Но здесь, с полными данными L2, разрешение было ещё выше, и Рин видела то, чего не могла видеть в Женеве и чего только коснулась при тестовом прогоне. Девять масштабов – и тень десятого. Структура уходила глубже, чем она думала. Глубже, чем предсказывала её модель. Информационная плотность росла экспоненциально – каждый новый масштаб содержал в 1.4 раза больше данных, чем предыдущий.
И ещё она подумала – холодно, отстранённо, как подумала бы о параметре в уравнении:
Камал Ибрагим сказал: «Не показывай это никому.»
Камал Ибрагим дал интервью: «Метод опасен.»
Камал Ибрагим знал – и не удивился.
Ибрагим – был ли он связан? Рин не знала. Не было данных. Были совпадения, и совпадения – не данные.
Но резистор на плате контроллера – это были данные. Кто-то на этой станции знал схему системы Сабатье. Знал, какой компонент заменить. Знал, как сделать так, чтобы система слепла – показывала норму, когда норма заканчивалась.
Рин закрыла терминал. Не потому что данные перестали быть важными – потому что она поняла: сейчас важнее другое. Сейчас важнее было понять, кто.
Она вернулась в технический модуль. Волков лежал – плавал – в глубине распределительного щита, по пояс в проводах и трубках, с фонарём в зубах и мультиметром в руке. Методично, компонент за компонентом, проверял каждую деталь.
– Нашёл ещё что-нибудь?
– Пока нет. – Голос глухой, искажённый фонарём между зубов. – Сто двадцать компонентов проверено. Осталось сто сорок четыре.
– Волков. – Она подождала, пока он вытащит голову из щита. – Скажи мне. Кто на этой станции знает схему контроллера Сабатье?
Волков вынул фонарь изо рта. Потёр переносицу грязной перчаткой – смазка, пыль, пот. Лицо усталое – он работал четыре часа без перерыва, в невесомости, в позе, от которой болела каждая мышца.
– Я, – сказал он. – Линд знал. Шарма – нет, он энергетик, не жизнеобеспечение. Тереза – базовые знания, она может поменять фильтр, но не разберёт контроллер. Надя – теоретик, железо не её. Рен… – Он замолчал. – Рен проверял каждую панель. Я видел его с документацией. Он изучал станцию. Все системы.
– Все?
– Все. Я думал – ну, безопасность. Его работа – знать. – Волков сплюнул. В невесомости слюна повисла шариком, и он раздражённо смахнул её перчаткой. – Чёрт. Я не знаю, Рин. Линд мог. Но Линд – мёртв. Я мог. Рен – мог.
– Кто ещё? Кто-то мог получить схему извне? Загрузить перед вылетом?
– Схемы станции – в открытом доступе для персонала с допуском. Любой член экипажа мог скачать документацию до отправки. – Он помолчал. – Но скачать схему – это одно. Понять, что менять и зачем, – другое. Для этого нужно знать систему. Руками.
И о руках, которых не было – руках Линда и Шармы, которые теперь плавали в холоде грузового отсека, серые и неподвижные.
– Чини, – сказала она Волкову. – Быстрее.
Пятый час. Шестой.
Рин сидела в коридоре, прислонившись спиной к переборке. Головная боль вернулась – мягкая, тягучая, на фоне. CO₂ медленно проигрывал битву с литий-гидроксидными картриджами, но не сдавался: пятеро людей дышали, и их дыхание было оружием, которое медленно убивало их самих. Портативный датчик, который Тереза повесила в коридоре, показывал 1.2 процента CO₂. Норма – 0.04. Опасность – выше 3. Летальность – выше 10. Они были далеко от смерти, но двигались в её направлении, и каждый час приближал их на несколько десятых процента.
Она думала. Не о паттерне, не о послании, не о Юпитере и Луне и трёх точках триангуляции. Она думала о резисторе. О маленькой чёрной детали, которую кто-то снял и заменил, аккуратно, профессионально, как хирург меняет клапан в сердце. Не грубая диверсия – не перерезанные провода, не сломанный механизм. Тонкая. Невидимая. Спроектированная так, чтобы система считала себя здоровой, пока люди задыхались.
Это не был акт ярости. Не был акт отчаяния. Это был инженерный расчёт. Холодный, точный, с пониманием последствий. Человек, который это сделал, знал, что люди умрут. Знал как. Знал когда. И сделал это не вопреки знанию – а благодаря ему.
Рин перебирала людей.
Волков: двадцать лет в космосе. Три ротации на L2. Он знал станцию, как своё тело. Он мог. Мотив? Она не видела мотива. Волков был прагматиком – «космос – погода», – и диверсия на собственной станции была бы самоубийством. Но люди, которые верили в нечто большее, чем собственная жизнь, шли на самоубийство. Это Рин знала.
Надя: двадцать шесть, криптоаналитик, математический мозг. Железо – не её. Но она была умна – достаточно умна, чтобы прочитать схему и понять, что менять. Мотив? Рин не видела. Надя хотела расшифровать – каждой клеткой, каждым нейроном. Зачем ей уничтожать данные, ради которых она прилетела?
Тереза: медик, техник рециркуляции. Базовые знания систем. Могла? Теоретически. Но замена резистора на плате контроллера требовала навыков, которые выходили за рамки «базовых знаний». Или нет? Тереза работала с электроникой медицинского оборудования – прецизионная пайка была частью её профессии.