Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 12)
– Вы, – сказала Рин, – тоже имеете доступ к системам. Ваша проверка перед моим прибытием – пятьсот семнадцать панелей. Вы знаете эту станцию лучше любого из нас.
Рен посмотрел на неё. Долго. Не моргнул.
– Верно, – сказал он. – Я – тоже подозреваемый. Мои вещи – тоже на досмотр. Мой терминал – тоже. Проверяйте всех. Включая меня.
Тишина. Гудение маленького вентилятора у потолка – единственный механический звук на станции. Литий-гидроксидный картридж работал: Рин чувствовала, как головная боль отступала – медленно, неохотно, как вода из затопленного подвала.
– Хорошо, – сказала Рин. – Начинаем.
Следующие три часа Рин запомнила как цепочку задач.
Задача первая: дыхание. Волков открыл аварийные клапаны системы Сабатье – руками, проверив каждый миллиметр трубопровода от клапанов до конвертера. Конвертер выглядел штатно – ни повреждений, ни следов вмешательства. Волков не поверил и разобрал входной модуль. Рин висела рядом, держа фонарь – основное освещение технического модуля она отключила, потому что в темноте легче увидеть искрение или подтекание, а потому что луч фонаря давал направленный свет, в котором мелкие детали становились крупными.
– Вот, – сказал Волков.
Он указал щупом на плату контроллера. Маленькая деталь – размером с ноготь, чёрная, с рядами контактов. Резистор. Один из сотни на плате. Рин не видела ничего необычного.
– Стандартный. Десять килоом, – сказал Волков. – Должен быть. Но этот – не десять. – Он коснулся мультиметром контактов. Экран показал: 47 kΩ. – Кто-то заменил резистор. Сорок семь вместо десяти. Контроллер читает показания датчиков через этот резистор. С неправильным номиналом – он считает, что CO₂ в норме, когда его в пять раз больше. Система не видит проблему.
Рин смотрела на крошечную деталь. Чёрный прямоугольник, три миллиметра на полтора. Два человека были мертвы из-за этого прямоугольника. Из-за разницы между десятью килоомами и сорока семью.
– Это не поломка, – сказала она.
– Нет, – подтвердил Волков. – Это инженерная работа. Аккуратная. Замена одного компонента – без следов пайки, значит, использовался прецизионный паяльник с тонким жалом. Резистор – стандартный, из запасных на станции. Его не привезли, его взяли здесь. Человек, который это сделал, знал схему контроллера, знал, какой резистор менять, и знал, какой номинал поставить, чтобы система показывала норму.
– Я знаю, о чём ты думаешь, – сказал он. – Да, я мог это сделать. Но я двадцать лет дышу этим воздухом, и я не собираюсь ядром Земли клянусь, блядь, не собирался его портить. – Он положил мультиметр на панель. Руки больше не двигались – неподвижные, как камни. – Маркус был хорошим парнем. Пратик – тоже. Они мне нравились. Ты можешь в это не верить. Но я говорю.
Рин поверила. Не потому что его аргумент был убедителен – потому что его руки были неподвижны. Волков нервничал – он говорил, а нервничающий Волков не говорит, он делает. Неподвижные руки означали, что он контролировал себя. Контролировал, потому что боялся. Не за себя – за станцию.
– Ремонт, – сказала она. – Сколько?
– Резистор заменю за минуту. Но мне нужно проверить остальные. Все. На всех платах контроллера. Двести шестьдесят четыре компонента. Если он заменил один – мог заменить и другие.
– Сколько?
– Четыре часа. Может, пять. Если не найду больше – перезапущу систему, и через час у нас будет нормальный воздух.
– Делай.
Задача вторая: тела. Тереза осмотрела Линда и Шарму – быстро, профессионально, с диктофоном, на который записывала. Рин была рядом. Не потому что хотела – потому что должна была. Она – руководитель. Их смерть – её ответственность.
Линд: мужчина, тридцать шесть лет, техник систем жизнеобеспечения. Причина смерти – гиперкапния. Концентрация CO₂ в его каюте, измеренная портативным датчиком, – 11.2 процента. Летальная – выше 10. Он не проснулся. В его крови – нормальный уровень медикаментов (Тереза проверила экспресс-анализом): никаких седативных, ничего, что могло бы помешать пробуждению. Просто – CO₂ накапливался быстрее, чем его тело могло отреагировать. Каюта Линда была дальше всех от коридора, в тупиковом рукаве, где воздух не циркулировал даже при работающей вентиляции. Худшее место на станции. Он умер первым.
Шарма: мужчина, двадцать девять лет, техник энергетических систем. Та же причина. CO₂ в его каюте – 9.8 процента. На грани. Он умер позже Линда – может, на час, может, на два. Достаточно близко к порогу, чтобы – если бы Рин проснулась на полчаса раньше, если бы услышала тишину раньше, если бы…
Рин помогла Терезе переместить тела в грузовой отсек – единственное место на станции, которое можно было изолировать и понизить температуру. Они работали молча, и Рин старалась не думать о том, что руки Шармы были мягкими и тёплыми, как у живого, и что его лицо в свете фонаря выглядело просто спящим, и что двенадцать часов назад он рассказывал ей о солнечных панелях и крошил лепёшку, и крошки плавали в воздухе.
Они закрыли грузовой отсек. Тереза отвернулась. Рин видела, как её плечи поднялись и опустились – один раз, глубокий вдох, – потом медик повернулась обратно с профессиональным лицом.
– Протокол требует хранения при минус двадцати. Грузовой можно охладить до минус десяти, не больше. Достаточно для… для нескольких недель.
– Спасибо, Тереза.
Медик кивнула и уплыла по коридору. Рин осталась у закрытого люка грузового отсека. За ним – два тела. Над ней – потолок с кабелями. Под ней – пол, который не был полом, потому что в невесомости нет пола, есть только стены, со всех сторон, и за каждой из них – вакуум, и полтора миллиона километров пустоты, и далёкая Земля, которая не знала, что двое из семи уже не дышат.
Задача третья: досмотр. Рен провёл его методично – каюта за каютой, контейнер за контейнером, карман за карманом. Рин присутствовала при каждом досмотре, потому что не доверяла Рену проводить его в одиночку. Рен не возражал. Он не возражал ни на что – принимал каждое условие с ровным кивком, как принимают погоду.
Каюта Линда: ничего необычного. Личные вещи – фотографии семьи (жена, двое детей, блондинка в жёлтом платье на фоне шведского озера), книга на шведском (Рин не прочитала название), набор инструментов (стандартный), планшет (заблокирован, Рен пометил для анализа).
Каюта Шармы: ничего необычного. Фотографий не было. Был маленький алтарь – медная фигурка Ганеши, привязанная к стене шнурком, и палочка благовоний, нежжёная (открытый огонь на станции запрещён). Планшет. Набор инструментов.
Каюта Волкова: ничего. Спартанская чистота ветерана: мешок, фляга, три книги на русском, икона (маленькая, с потемневшим от времени ликом).
Каюта Нади: хаос. Три планшета, два блокнота с записями (математические выкладки, мелкий почерк, ни одного слова на человеческом языке – только символы), переходники, кабели, запасные очки. Рен методично описал и вернул всё на место. Надя стояла рядом, прижав руки к груди, и смотрела, как чужие пальцы перебирают её вещи.
Каюта Терезы: аптечка (личная, сверх стандартной), витамины, медикаменты (все задокументированы в манифесте). Фотография кота.
Каюта Рена: пусто. Спальный мешок. Одна смена белья. Зарядное устройство. Ничего личного. Ничего, кроме функции.
– Удовлетворена? – спросил Рен, когда досмотр был закончен.
– Нет, – сказала Рин. – Инструмент диверсии – паяльник и резистор из станционного запаса. Их нельзя найти в личных вещах. Они уже возвращены на место.
– Верно.
– Значит, досмотр – бесполезен.
– Не бесполезен. Он исключает грубые улики. Оставляет только тонкие.
Рин посмотрела на него. Его лицо – ровное, чистое. Ни одного лишнего движения мышц. Она пыталась прочитать его, как читала данные: паттерн поведения, отклонения, скрытую структуру. Ничего. Рен Цзюньхао был непрозрачен, как переборка.
– Вы проверили пятьсот семнадцать панелей перед моим прибытием, – сказала она. – Что именно вы искали?
– Аномалии.
– Вы нашли подменённый резистор?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я проверял физическую целостность – повреждения, дефекты, посторонние предметы. Подменённый резистор – не повреждение. Он выглядит как оригинал. Нужна электрическая проверка, а не визуальная. – Пауза. – Я это учту.
Это было не оправдание. Это было признание ограничения – сухое, точное, без эмоций. Рин не могла определить, было ли оно искренним.
Четвёртый час. Волков работал. Остальные – ждали.
Ожидание в космосе – особый вид пытки. На Земле можно выйти, пройтись, посмотреть на небо, позвонить. Здесь – стены. Восемь метров от носа до кормы станции. Белый ламинат. Кабели. Зелёные индикаторы, которые врут. И воздух, который с каждым часом становился чуть тяжелее, чуть гуще, чуть более затхлым – литий-гидроксидные картриджи работали, но не идеально, и Рин чувствовала это: не запахом – ощущением. Как будто лёгкие работали на десять процентов больше обычного. Как будто каждый вдох требовал чуть больше усилия.
Они сидели – висели – в жилом модуле. Рен – у переборки, руки сложены, глаза закрыты. Не спал – Рин видела, как двигались его зрачки под веками. Тереза – у медицинского шкафа, перепроверяла запасы, считала ампулы, перекладывала инструменты. Руки дрожали, и она прятала их, прижимая к телу. Надя – у стены, обхватив колени, в позе, которая в невесомости выглядела странно: тело свёрнуто, но плавает, и углы – острые, как у оригами.