Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 11)

Рин подплыла к каюте Линда. Занавеска задёрнута. За ней – тишина. Ни храпа, ни дыхания, ни шороха.

– Маркус? – Она отдёрнула занавеску.

Маркус Линд плавал в спальном мешке. Глаза закрыты. Лицо – спокойное, расслабленное, как у спящего. Рот приоткрыт. Руки вытянуты перед собой – в невесомости мёртвые выглядят так же, как спящие. Разница – в деталях.

Кожа. Цвет кожи. Рин видела живых людей в невесомости – лица отекали, краснели, потому что кровь, не сдерживаемая гравитацией, приливала к голове. Лицо Линда было не красным. Оно было серым. Серо-голубым, с лиловым оттенком вокруг губ и ноздрей. Цвет, который Рин видела один раз – на фотографии в учебнике экстренной медицины, в разделе «асфиксия».

Она протянула руку. Коснулась его запястья. Кожа – тёплая. В невесомости тело остывает медленнее: нет конвекции, тепло не уходит вверх, оно просто рассеивается излучением. Но пульса не было. Ничего. Ни удара, ни трепета – мёртвая ткань.

Рин отдёрнула руку. Секунда. Расфокусированный взгляд. Неподвижные руки. Перезагрузка. Потом мозг включился обратно, и она уже плыла к следующей каюте – каюте Шармы, – и знала, что найдёт там, прежде чем отдёрнула занавеску.

Пратик Шарма. Та же поза. Тот же цвет. Глаза полуоткрыты – мутные, с расширенными зрачками, уже не реагирующими на свет. Рот – приоткрыт. На подбородке – тонкая нить слюны, которая в невесомости не стекала, а повисла шариком.

Он улыбался. Нет – не улыбался. Мышцы расслабились, и лицо приняло выражение, которое со стороны выглядело как покой. Но это не был покой. Это была смерть, наступившая во сне, без борьбы, без пробуждения, без осознания. CO₂ накапливался вокруг их лиц – в невесомости он не опускался к полу, как на Земле, а оставался там, где его выдохнули, – и они дышали собственным углекислым газом, и концентрация росла, и мозг засыпал глубже, и сердце замедлялось, и в какой-то момент тело просто забыло дышать.

Тихая смерть. Самая тихая из возможных.

Рин выплыла из каюты. Коридор. Зелёные индикаторы. Мёртвый воздух. Она закрыла глаза. Открыла. Мир не изменился. Линд и Шарма были мертвы, и воздух по-прежнему не двигался, и головная боль начиналась – тупая, давящая, за глазами, как будто кто-то медленно надувал воздушный шар внутри черепа. Первый симптом.

Двигайся.

Рин оттолкнулась от стены и поплыла к техническому модулю.

Волков стоял у главного распределительного щита жизнеобеспечения – панель размером с дверь, вскрытая, с обнажёнными внутренностями: провода, платы, клапаны, индикаторы. Его руки двигались внутри с уверенностью хирурга – щуп мультиметра на контактной группе, глаза на показаниях, пальцы на разъёмах.

Рен стоял рядом, у коммуникационной панели. Тоже вскрытой.

– Линд и Шарма, – сказала Рин. Голос был ровным. Она не узнала его как свой. – Мертвы. CO₂. Во сне.

Волков не обернулся. Его руки замерли на секунду – одну единственную секунду – потом продолжили движение. Плечи не дрогнули. Спина осталась прямой. Но Рин видела, как побелели костяшки пальцев на щупе мультиметра.

– Царство небесное, – сказал он по-русски. Потом, по-английски: – Скрубберы не работают. Основная система Сабатье – офлайн. Контроллер показывает норму, но регенерация не запущена. Клапаны подачи CO₂ на конвертер – закрыты. Вручную.

– Вручную, – повторила Рин.

– Вручную. Клапаны – механические. С электрозамками. Замки – открыты, то есть система считает, что клапаны работают. Но физически – задвижки повёрнуты в закрытое положение. – Волков наконец обернулся. Его лицо было тем лицом, которое Рин представляла, когда думала о людях, видевших смерть: не испуганным и не горестным, а сжатым, уплотнённым, как металл после ковки. – Кто-то закрыл их руками. Кто-то, кто знает, где они находятся.

Тишина. Рин слышала своё дыхание – слишком частое. Слышала дыхание Волкова – контролируемое, медленное. И отсутствие всех остальных звуков: ни гула вентиляции, ни бульканья рециркуляции, ни пощёлкивания реле. Станция молчала, как мёртвый организм.

– Связь, – сказал Рен от коммуникационной панели. – Основной канал – не повреждён. Заблокирован программно. Кто-то вставил блокирующую команду в очередь передатчика. Команда выполнена в 22:14 по UTC. – Он посмотрел на Рин. – За сорок три минуты до отключения вентиляции.

– Можешь разблокировать?

– Нет. Команда – с мастер-доступом. Нужен пароль уровня «директор миссии». – Пауза. – У тебя он есть.

Рин подплыла к панели. Набрала пароль – двадцать четыре символа, которые она помнила наизусть, потому что их нельзя было записывать. Экран мигнул. Строка состояния: «Восстановление канала… Ошибка. Антенна наведения – офлайн.»

– Антенна, – сказала она.

– Лазерная антенна связи, – уточнил Рен. – Наведение требует активных гироскопов. Гироскопы – те же, что для телескопа. Телескоп сейчас в режиме полного сбора данных – гироскопы заняты. Чтобы восстановить связь, нужно прервать сбор.

Рин поняла. Ловушка. Двойная, вложенная, как матрёшка. Вентиляция отключена – люди умирают. Связь заблокирована – помощь не вызвать. Чтобы восстановить связь – нужно отключить телескоп. Отключить телескоп – потерять данные. Данные – ради которых они здесь. Кто бы это ни сделал, он знал не только системы станции. Он знал приоритеты.

– Волков, – сказала Рин. – Скруббер. Сколько времени на ремонт?

– Если открыть клапаны – основная система Сабатье перезапустится за час. Но я не доверяю ей. Кто бы это ни сделал, мог оставить ещё одну закладку. Мне нужно проверить всю цепочку: от клапанов до конвертера, от конвертера до распределителя. Это – четыре-пять часов.

– У нас нет пяти часов.

– У нас есть, – Волков мотнул головой в сторону стены, где крепился шкаф аварийного запаса. – Литий-гидроксидные картриджи. Аварийные. Пассивная фильтрация CO₂ – без электричества, без клапанов, просто химическая реакция. На пятерых – хватит часов на сорок. – Он помолчал. – На семерых хватило бы на двадцать восемь. Но нас пятеро.

На пятерых. Потому что двое – мертвы. Потому что кто-то закрыл клапаны и заблокировал связь, и двое людей уснули и не проснулись, и теперь их тела плавали в каютах с серо-голубыми лицами и приоткрытыми ртами, и математика аварийных картриджей стала чуть лучше, потому что мёртвые не дышат.

Рин почувствовала, как к горлу подступила тошнота – не от CO₂, от мысли.

– Картриджи, – сказала она. – Сейчас. Потом – ремонт. Потом – связь.

Волков кивнул и открыл шкаф. Картриджи – серые цилиндры размером с литровую бутылку, девять штук в ряд. Каждый содержал литий-гидроксидный гранулят, который поглощал углекислый газ при контакте с воздухом. Пассивная система – не требовала ни электричества, ни вентиляторов. Но в невесомости – проблема: без конвекции воздух не двигался мимо картриджей, и CO₂ не контактировал с гранулятом. Нужен был хоть какой-то поток.

Волков достал из ящика маленький ручной вентилятор – портативный, на батарейках, из аварийного комплекта. Включил. Струя воздуха – слабая, но достаточная, чтобы направить ток через картридж. Он закрепил конструкцию у потолка коридора и включил.

– Это пластырь, – сказал он. – Не лечение. Нужна основная система.

– Я знаю.

– Четыре-пять часов.

– Начинай.

Волков нырнул обратно в распределительный щит. Рин осталась в коридоре – с Реном, Надей и Терезой, которые собрались у входа в технический модуль. Три лица в зелёном свете аварийных индикаторов. Тереза – бледная, с расширенными зрачками, руки сцеплены перед грудью. Надя – заторможенная, головная боль давила на неё, видно по сузившимся глазам и напряжённым скулам. Рен – без выражения.

– Линд и Шарма мертвы, – сказала Рин. Прямо. Без подготовки. В космосе нет времени на тактичность. – CO₂-отравление. Вентиляция отключена – диверсия. Связь заблокирована – тоже диверсия. Кто-то на этой станции сделал это намеренно.

Тереза вздрогнула. Надя не двинулась – только глаза метнулись влево-вправо, быстро, как у загнанного зверя.

– Кто? – спросила Тереза. Голос – тонкий, сдавленный.

– Не знаю.

– Но Линд и Шарма – мертвы?

– Да.

Тереза закрыла лицо руками. Её тело мелко задрожало – в невесомости дрожь передавалась окружающему воздуху, и Рин видела, как колышутся прядки волос вокруг лица медика. Беззвучный плач. Или шок. Тереза знала этих людей. Работала с ними. Ела с ними. Дышала одним воздухом.

– Нужно их осмотреть, – сказала Тереза через минуту, и голос уже был другим – профессиональным, плоским, как показания прибора. Медик включился поверх человека. – Подтвердить причину. Задокументировать.

– Позже, – сказал Рен. – Сначала – безопасность.

Все посмотрели на него. Он не изменился – та же прямая спина, тот же ровный взгляд. Но что-то сдвинулось: он больше не был наблюдателем. Он был центром тяжести.

– Предлагаю следующее, – сказал он. Не «предлагаю» в смысле вежливой просьбы – «предлагаю» в смысле приказа, обёрнутого в гражданскую упаковку. – Изоляция модулей. Каждый модуль закрывается отдельно. Переход между модулями – только с разрешения. Личные вещи – досмотр. Электронные устройства – конфискация до проверки.

– Конфискация? – Надя подняла голову. – М-мои данные —

– Мы вернём, – сказал Рен. – После проверки. Диверсант имеет доступ к системам станции. Он использовал мастер-команды. Это значит – либо у него есть пароли, которых не должно быть, либо он взломал систему через терминал. Каждый терминал на станции – потенциальный вектор.