Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 10)
Рен молчал. Стоял – висел – у переборки, руки сложены на груди, глаза на каждом. Рин ждала, что он скажет что-нибудь: возражение, комментарий, вопрос о безопасности. Он молчал.
– Вопросы? – спросила Рин.
– Один, – сказала Надя. – Если во время сбора мы обнаружим… нечто в данных. Нечто важное. Мы прерываем сбор ради связи?
Рин подумала. Правильный ответ был «нет» – прерывание сбора означало потерю данных и необходимость начинать заново. Неправильный ответ тоже был «нет» – потому что она не знала, что они могут найти, и принимать решение до того, как знаешь условия, – это не решение, а рулетка.
– По ситуации, – сказала она. – Если данные критичны для безопасности – прерываем. Если научны – записываем и ждём.
– Кто определяет «критичны для безопасности»? – спросил Рен. Голос ровный, без нажима.
– Я.
– А если вы недоступны?
– Тогда – вы, майор. – Рин посмотрела на него. – Устраивает?
Рен кивнул. Одно движение. Без слов.
Ночь перед началом сбора данных. Условная ночь – свет приглушен, станция перешла в режим покоя, и звуки изменились: дневной фоновый шум работающих терминалов и голосов сменился ночным – гул вентиляции, бульканье труб, случайные щелчки термостатов.
Рин не спала. Она висела в серверной, в одиночестве, перед экраном, на котором медленно вращалась карта CMB – не фильтрованная, не обработанная, просто данные. Реликтовое излучение, каким его видел телескоп L2: пёстрая сфера из красных и синих пятен, горячих и холодных точек, акустических рябей, застывших в свете тринадцать миллиардов лет назад.
Она выключила фильтр. Убрала все слои обработки. Осталась только сырая карта – шум и сигнал, неразделённые, неинтерпретированные.
И всё равно – теперь, когда она знала, – она видела. Не глазами – знанием. Паттерн был здесь. Под каждым пятном, за каждой рябью. Невидимый без фильтра – но реальный, как скелет под кожей. Она смотрела на реликтовое излучение и знала, что в нём скрыта структура, которой тринадцать миллиардов лет, и которая несёт информацию, которую они только начали читать.
Ощущение было… Рин искала слово и не находила. Не страх. Не благоговение. Что-то ближе к головокружению, но не физическому – эпистемологическому. Как если бы земля под ногами оказалась не землёй, а поверхностью чего-то гораздо большего, и ты всегда стоял на этом большем, и никогда об этом не знал.
Она отвернулась от экрана. Проплыла по коридору в жилой модуль. Мимо кают – за занавесками тишина, шестеро спящих, шестеро дыханий. Мимо туалетного модуля (запах дезинфектанта, хлорки, рециркулированной воды). Мимо технического отсека, где мигали зелёные индикаторы на панелях и мерно пульсировал насос рециркуляции.
Всё работало. Всё было в порядке. Скрубберы перерабатывали CO₂, кислород поступал, вода циркулировала, обогреватели переключались по расписанию, станция жила своей механической жизнью, и в этой жизни не было места для фрактальных спиралей и посланий возрастом в тринадцать миллиардов лет.
Рин забралась в мешок. Застегнула молнию. Закрыла глаза. Руки всплыли перед лицом – она их опустила, они всплыли снова. Смирилась. В невесомости тело не подчиняется, оно дрейфует.
Гул вентиляции. Мерный. Постоянный. Частота – 47 герц, Рин знала, потому что измерила в первый вечер, когда не могла уснуть и решила, что знание частоты поможет. Не помогло, но число осталось.
Она считала дыхания. Свои – вдох, выдох, вдох. Надины – за стенкой, чуть аритмичные. Далёкий храп – Волков, узнаваемый, как его голос. Бульканье труб. Щелчок реле.
Гул.
Гул.
Тишина.
Рин открыла глаза.
Тишина.
Не «стало тише». Не «звук ослаб». Тишина – абсолютная, оглушающая, как удар ватой по ушам. Вентиляция замолчала. Решётка над головой – через которую три дня шёл непрерывный поток воздуха – молчала. Ни гула, ни свиста, ни шороха.
Рин лежала неподвижно. Сердце – ускорилось, она чувствовала пульс в горле, в висках, в кончиках пальцев. Тело замерло – рефлекс, инстинкт, та самая секундная пауза, которая когда-нибудь её убьёт.
Мозг начал считать. Автоматически, как калькулятор. Объём модуля – около двадцати кубометров. Семь человек. Расход кислорода – около 0.84 литра в минуту на человека в покое. Семь человек – 5.88 литра в минуту. Нормальная концентрация кислорода – 21%. Критическая – ниже 16%. В двадцати кубометрах – 4200 литров кислорода. При расходе 5.88 литра в минуту…
Нет. Не кислород – проблема. Проблема – CO₂. Без вентиляции углекислый газ, который они выдыхали, не уходил к скрубберам. Он оставался здесь. Накапливался. Тяжелее воздуха – но в невесомости нет «тяжелее», нет конвекции, нет потоков. CO₂ просто скапливался вокруг лица – как подушка, как маска, – и ты дышал, и дышал, и не замечал, потому что CO₂ не пахнет, и первый симптом – головная боль, а второй – спутанность, а третий – сон, от которого не просыпаешься.
Рин рванула молнию мешка. Руки тряслись – нет, не тряслись, дрожали, мелко, адреналиново. Она выбралась в коридор, оттолкнулась от стены – слишком сильно, ударилась плечом о противоположную, – и поплыла к техническому модулю.
Зелёные индикаторы на панели жизнеобеспечения. Все горели. Все – зелёные. Система считала, что вентиляция работает.
Но вентиляция молчала.
Рин прижала ухо к решётке в коридоре. Тишина. Приложила ладонь. Никакого потока. Мёртвый воздух.
Она потянулась к панели аварийной связи и нажала кнопку.
Глава 4: Слепое пятно
Кнопка аварийной связи не сработала.
Рин нажала – один раз, два, три. Панель мигнула жёлтым и погасла. Мёртвая. Она ударила по ней ладонью – и в невесомости удар оттолкнул её от стены, и она отлетела к противоположной переборке, и потеряла секунду на стабилизацию, вцепившись в поручень.
Вентиляция молчала.
Рин оттолкнулась от стены и поплыла к жилому модулю. Коридор – тёмный, только зелёные индикаторы на панелях, все горящие, все врущие. Система считала, что всё работает. Система ошибалась – или система была обманута.
– Волков! – Голос прозвучал слишком громко в мёртвом воздухе. Без вентиляции звук не рассеивался, а бил в стены и возвращался. – Волков, подъём!
Занавеска каюты отдёрнулась, и Волков вынырнул в коридор – мгновенно, как боевой пловец из-под воды. Глаза – ясные. Ни секунды на пробуждение. Двадцать лет космоса: тело научилось просыпаться раньше сознания.
– Что?
– Вентиляция – мёртвая. Во всём жилом модуле. Панель аварийной связи – не отвечает.
Волков замер. Одна секунда – ровно столько, сколько нужно, чтобы информация из слов превратилась в действие.
–
Рин рванулась к кают-ям. Надя – за первой занавеской: свернулась в мешке, планшет плавал рядом, экран всё ещё светился цифрами. Рин тряхнула её за плечо.
– Надя. Вставай. Авария.
Надя открыла глаза – и сразу зажмурилась, и лицо её скрутилось, как от боли.
– Голова, – прошептала она. – Голова болит. С вечера.
Головная боль. Первый симптом избыточного CO₂. Рин почувствовала, как собственный пульс ускорился – не от страха, от расчёта. Если у Нади головная боль, значит, концентрация углекислого газа уже повышена. Уже – сейчас, пока они разговаривают. Каждый выдох добавляет четыре процента CO₂ к выдыхаемому воздуху. Семь человек, двадцать кубометров. Без циркуляции.
Рин не знала точно, когда остановилась вентиляция. Она заснула около двадцати трёх часов. Проснулась – часы на панели показывали 02:47. Почти четыре часа.
– Вставай. Дыши медленно. Медленно. – Она уже плыла к следующей каюте.
Тереза Колль – бортовой медик – проснулась от первого прикосновения, но реагировала замедленно: глаза мутные, движения вялые. CO₂. Рин вытащила её из мешка, и Тереза поплыла по коридору, цепляясь за стены, как пьяная.
Рен Цзюньхао вышел из своей каюты сам. Одетый. Рин не успела его разбудить – он уже стоял в коридоре, застёгнутый, собранный, с фонарём в руке. Как будто не спал. Или как будто проснулся одновременно с ней – от той же тишины.
– Вентиляция, – сказал он. Не вопрос.
– Да.
– Связь?
– Панель не отвечает.
Рен кивнул, развернулся и исчез в техническом модуле. Без слов, без паузы, без вопроса «что делать?». Он знал.
Оставались двое.