Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 9)

– Тридцать восемь объектов уровня «высокая топологическая плотность», – сказала она. – По моей категоризации. Ускорители частиц мощностью выше твоего критерия – девять. Термоядерные реакторы – одиннадцать. Мощные лазерные установки – восемь. Исследовательские реакторы с высоким потоком нейтронов – десять.

– Покажи на карте.

Она вывела карту на экран. Точки рассыпались по поверхности планеты неравномерно – кластеры в Европе, несколько в Северной Америке, в Азии, в России. Вебер смотрел на неё и считал.

– Логика такова, – сказал он медленно, проговаривая вслух, потому что иначе мысль теряла точность. – Наша Вселенная – дефект в пространстве калибровочных потенциалов. Дефект существует как топологическая структура. Но там, где мы создаём высокую концентрацию энергии в попытке смоделировать физику – ускорители, реакторы, лазерные установки – мы создаём локальные возмущения в калибровочном поле. Мы… усугубляем дефект. Делаем его более заметным с той стороны.

– Как надавить на шрам, – сказала Хаяси.

– Это не точная метафора.

– Я знаю. Но это понятная метафора. – Она смотрела на карту. – Мориц. Если это так – то каждый из этих объектов является потенциальным местом возникновения домена.

– Да.

– Прямо сейчас.

– Возможно – прямо сейчас. – Он указал на карту. – Нам нужны данные с этих объектов. Исторические, калибровочные измерения, всё что есть. Если на хотя бы части из них есть та же сигнатура роста, что я нашёл здесь в данных ЦЕРНа – то мы знаем, где следующие домены появятся раньше, чем они появятся.

– Это дни работы. Минимум. Запросы к тридцати восьми объектам, обработка данных, сравнительный анализ…

– Я знаю, сколько это займёт.

– И у нас нет доступа к части из них. Российские объекты, китайские…

– Это политика. Это не моя часть. – Вебер посмотрел на Хаяси. – Моя часть – сказать, что нужно найти. Чья-то другая – добыть это.

Хаяси кивнула коротко.

Они работали дальше. За окном дождь перешёл в морось, потом, около полуночи, почти прекратился. Здание аналитического центра – бывший муниципальный архив, реквизированный месяц назад под нужды временного штаба, – не было приспособлено для ночной работы: отопление работало по расписанию, свет в коридорах гас в одиннадцать, охрана у входа менялась каждые четыре часа с топотом ног по лестнице. Вебер всё это замечал краем сознания, как фон – так же, как замечал серверный гул в ЦЕРНе, не придавая этому значения.

К часу ночи они завершили первичную обработку данных с серверов ЦЕРН. Хаяси построила сводную модель – динамику роста аномалии в калибровочном поле от начала до текущего момента, с прогнозом при сохранении существующих темпов.

Вебер смотрел на прогноз.

– Это неправильная кривая, – сказал он.

– Я знаю. – Хаяси говорила ровно, и в этой ровности было что-то похожее на то, что бывает у людей, когда они уже прошли через первый удар и теперь работают дальше, потому что больше нечего делать. – Это не ошибка модели. Я перепроверила три раза.

Кривая прогноза поднималась и не собиралась выравниваться.

– При текущих темпах, – сказал Вебер, – домен у ЦЕРНа поглотит Женеву за… сколько?

– Модель даёт восемь-десять месяцев. Но это при неизменных темпах. – Пауза. – Темпы не остаются неизменными.

– Нет. Они нарастают.

– Тогда – быстрее.

Вебер встал снова. На этот раз он прошёл к окну и остановился у него, глядя в мокрую бернскую ночь. Ему нужно было несколько секунд, которые стоили очень много – секунды, в которые он позволял себе понять, что именно происходит, до конца, без остатка, не останавливаясь на полпути потому что это некомфортно.

Его статья была опубликована в июле. Нобелевскую премию он получил в декабре. Прошло полгода с момента публикации и почти год с момента, когда он впервые заметил аномалию в данных – аномалию, которая, как он теперь знал, существовала ещё раньше.

Это означало следующее.

Коррекция – он принял это слово, которое ввела в оборот Ндиайя и которое теперь использовали все – не была вызвана его статьёй. Она шла своим чередом ещё до того, как он написал первую строчку. Его статья, его открытие, его объяснение мироустройства – всё это было наблюдением, не причиной.

Но это не меняло другого.

Он был тем, кто объяснил механизм. Кто описал, что происходит, на языке, понятном физикам – а через физиков, через упрощения и пересказы, понятном всем. Его статья была той точкой, в которой абстрактный физический процесс стал известен людям как то, что с ними происходит. Не сам процесс – знание о нём.

Помогло ли это знание? Или только добавило ужас к ужасу?

Он не знал. Он знал, что следующие вопросы задаст кто-то другой, не он, и что он не должен позволять себе застревать в них прямо сейчас, потому что прямо сейчас у него была работа.

Он вернулся к столу.

На столе лежала папка, которую ему принесли вместе с диском. Он открывал её коротко – в начале вечера, когда только пришёл курьер – и видел, что там помимо сопроводительных документов есть несколько оперативных рапортов. Он закрыл папку тогда, потому что данные с диска были приоритетом.

Теперь он открыл её снова.

Сопроводительные документы – стандартные, он отложил их не читая. Оперативный рапорт по Женевскому домену – сводка за последние двое суток, отчёт о состоянии периметра, темп расширения. Он пролистал его. Стандартные данные, он всё это знал, ничего нового.

Следующий документ.

Он начал читать и понял на третьей строке.

Оперативный рапорт CERT-7, рейд в Женевский домен 14.02.2042, результаты. Список личного состава. Статус по итогам операции. Он читал быстро – имена, статусы, стандартные «в норме», «незначительное воздействие домена», «под наблюдением».

Лейтенант Фарида Орлова. Статус: погибла. Причина: термический сбой КГ при повторном входе в зону для завершения извлечения носителей. Время: 16.02.2042, 09:17. Схлопывание защитного пузыря. Гибель мгновенная.

Вебер прочитал это предложение дважды.

Потом опустил рапорт на стол – не уронил, именно аккуратно опустил, положив туда, откуда взял. Несколько секунд смотрел на поверхность стола. Потом взял ручку и открыл рабочий блокнот.

– Мориц, – сказала Хаяси.

– Всё нормально.

– Это не…

– Всё нормально, – повторил он – тем же голосом, той же интонацией. Не злясь, не обрывая. Просто констатируя. – Продолжай с моделью. Мне нужно понять, где ещё на карте у нас есть сигнатура.

Он слышал, как Хаяси помолчала ещё секунду. Потом – тихий звук её клавиатуры.

Он писал в блокнот – уравнения, те же, что работал последние дни, продолжение логической цепи. Рука двигалась ровно. Это было не бесчувственностью и не вытеснением – он просто знал, что единственное, что сейчас имеет смысл делать, это работать. Орлова погибла в домене, который создала его физика. Это был факт. Этот факт никуда не денется от того, что он перестанет работать. Он останется с этим фактом потом – когда работа будет сделана или когда больше не будет сил её делать. Но не сейчас.

В 03:20 Хаяси сказала:

– Смотри.

Она вывела на центральный экран карту мира – ту же, что они смотрели раньше, с тридцатью восемью отмеченными объектами, – и поверх неё наложила второй слой. Этот слой был сделан из данных публичных мониторинговых систем – тех, к которым у них был доступ, – и показывал аномалии в показаниях приборов, зафиксированные за последние полгода. Аномалии, которые при первичном анализе были классифицированы как технические сбои, электромагнитные помехи, ошибки измерений.

Вебер смотрел на экран.

Наложение было не стопроцентным. Но оно было достаточным.

Семь из тридцати восьми объектов имели в своих данных то, что при взгляде на Женеву уже нельзя было назвать случайностью: нарастающие аномалии калибровочных измерений, растущие в точности так же, как росла сигнатура ЦЕРН – медленно, незаметно, экспоненциально.

Семь точек на карте.

– Юко. – Он встал, подошёл к карте, смотрел на неё вблизи. – Это не прогноз. Это уже происходит.

– Уже происходит, – подтвердила она. – С разной степенью зрелости. ЦЕРН – самый развитый. Два объекта в Азии – примерно на шесть месяцев отстают. Остальные – раньше. Но процесс идёт.

– Темпы роста совпадают с женевской моделью?

– В пределах двадцати процентов отклонения. Это внутри допустимого диапазона с учётом разницы в мощности объектов. – Пауза. – Мориц. Это означает, что у нас есть временны́е ряды. Мы можем предсказать, когда эти домены станут видимы. Когда они достигнут критической массы.

– Когда?

Хаяси помолчала – не потому что не знала, а потому что формулировала.

– Самый быстрый из семи – через четыре-шесть недель. По нашей модели. – Она добавила, чуть тише: – Если модель верна.

– Модель верна, – сказал Вебер. – Вопрос не в модели. Вопрос в том, что происходит, когда их семь. Потом – больше семи.

– Они будут расширяться.