Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 10)
– Они будут расширяться. И они будут сливаться. – Он провёл пальцем по карте – не касаясь экрана, просто обозначая траекторию. – Смотри на расположение. Европейский кластер: ЦЕРН, объект в Гренобле, реактор в Карлсруэ. Если расти с теми же темпами – они пересекутся. Не через годы. Через… – Он не закончил, потому что уже считал, и цифра, которую он получал, не была той, которую он хотел произнести вслух в эту конкретную секунду.
Он посмотрел на Хаяси.
– Ты тоже считаешь, – сказал он.
– Да. – Она не отводила взгляда. – Я получаю восемнадцать месяцев. При текущих темпах. До точки, когда европейский кластер создаст единый фронт. – Пауза. – Но темпы нарастают.
– Значит, меньше восемнадцати.
– Значит, меньше.
Зазвонил телефон.
Не его личный – защищённая линия, проведённая в аналитический центр специально для связи со штабом. Вебер смотрел на аппарат несколько секунд, потом снял трубку.
– Вебер.
– Профессор Вебер. – Голос был женским, спокойным, с очень небольшим русским акцентом – тем, который остаётся у людей, говорящих на двух языках с детства и не позволяющих ни одному из них победить окончательно. – Это Ксения Тарасова. Прошу прощения за время звонка.
Он знал, кто такая Тарасова. Он видел её имя в документах о создании МШК – Международного штаба коррекции – который, по последним данным, находился в процессе формирования. Видел её в нескольких коротких новостных видео, где она отвечала на вопросы прессы с тем сдержанным лаконизмом, который Вебер привык связывать с военными, понимающими, что журналисты – это отдельный вид нагрузки.
– Не за что извиняться, – сказал он. – Я всё равно не сплю.
– Я знаю. – В этом не было слежки – просто логика: аналитический центр, три часа ночи, активная защищённая линия. – Профессор, я позвоню вам официально завтра – через двенадцать-четырнадцать часов. Но мне необходимо предупредить вас заранее, потому что это нечестно – звонить с официальным предложением без предупреждения.
Вебер молчал.
– МШК завершает формирование структуры, – продолжала Тарасова. – Нам необходим научный директор. Человек, который понимает физику происходящего и способен переводить это понимание в оперативные решения. – Пауза. – Вы единственный кандидат, которого я рассматриваю.
– Я понимаю, – сказал Вебер.
– Официальное предложение будет завтра. Я не прошу ответа сейчас. – Ещё одна пауза. – Но я хочу, чтобы вы знали: это не вопрос. Это предложение, которое имеет один разумный ответ. Я говорю вам об этом прямо, потому что мне кажется, вы предпочитаете прямоту.
– Предпочитаю, – сказал Вебер.
– Тогда – спокойной ночи, профессор. Завтра поговорим подробнее.
Она завершила звонок. Вебер опустил трубку, не торопясь, и несколько секунд смотрел на аппарат. Потом повернулся к Хаяси.
– Что? – спросила она. Она слышала только его половину разговора.
– Меня назначают научным директором МШК, – сказал он.
– Назначают, – повторила Хаяси – именно это слово, не «предлагают».
– Именно.
– И ты?
Вебер посмотрел на карту с семью точками. Потом ещё раз прочёл в голове строчку рапорта – она никуда не делась, она там была, она оставалась там, пока он работал, просто не мешала работе. Лейтенант Фарида Орлова. Статус: погибла. Схлопывание защитного пузыря. Гибель мгновенная.
Его физика. Его объяснение. Его данные – ради которых Орлова вошла в домен во второй раз.
Семь точек на карте. Через четыре-шесть недель – восемь. Потом девять. Потом, по логике нарастающей экспоненты – больше.
Он поднял взгляд от карты на Хаяси.
– Я скажу им «да», – сказал он. – Но сначала – мне нужно понять одну вещь. – Он повернулся к экрану и открыл новый файл – пустой, ещё без данных, только заголовок в верхней строке:
Хаяси поставила стакан – уже давно пустой – и повернулась к своему экрану.
– Ты думаешь, сигнатура реагирует на нас, – сказала она медленно.
– Я думаю, что она меняется. – Он открыл участок данных – октябрь, ноябрь, декабрь. – Вот здесь. Видишь изменение фазового сдвига в конце октября? Это когда мы начали строить первые экранирующие конструкции вокруг домена. Примерно совпадает по времени. – Он открыл следующий участок. – А вот здесь – декабрь. Когда первый прототип КГ был активирован внутри периметра. Фаза снова изменилась. Другим образом.
Хаяси молчала.
– Это может быть совпадением, – сказал он. – Два события и два изменения фазы – это никакая не статистика. Но если это не совпадение – если сигнатура действительно реагирует на то, что мы делаем с физикой в домене – то это означает, что система за ней не просто пассивна. Она динамична. Она отвечает.
– «Отвечает» – это ты приписываешь интенциональность процессу, – сказала Хаяси, и в её голосе была не критика – точность.
– Я знаю. Неправильное слово. – Он нашёл другое. – Система реагирует. Адаптируется. Изменяет поведение в зависимости от состояния на нашей стороне.
Хаяси смотрела в данные. Долго – так, как она смотрела, когда действительно думала, а не просто вычисляла.
– Если это так, – сказала она наконец, – то у нас есть механизм влияния. Мы можем изменить реакцию системы, изменив своё поведение.
– Да.
– Это очень маленький шанс.
– Я знаю.
– Нам нужно гораздо больше данных.
– Мне нужно знать одну вещь, – сказал Вебер. Он смотрел на экран – на фазовый сдвиг, на два момента изменения, на то, что могло быть совпадением или могло быть не совпадением. – Мне нужно знать, разговаривают ли они. Потому что если да – у нас есть шанс.
Он сделал паузу.
– А если нет – у нас нет ничего.
За окном Берн начинал светлеть. Не рассвет ещё – просто та точка, когда ночь перестаёт быть непроницаемой и серость начинает различаться в оттенках. Дождь давно кончился. На карте светились семь точек.
Хаяси смотрела на него несколько секунд. Потом повернулась обратно к своему экрану.
– Тогда нам нужны лучшие данные, чем те, что у нас есть, – сказала она. – Нам нужен сигнал, на который мы сами ответим. И нам нужно посмотреть, изменится ли что-нибудь.
– Именно.
– Это значит – идти в домен.
– Да.
– Это значит – открывать окно.
– Да.
Она не сказала больше ничего. Просто начала работать.
Часть II: Счётчик
Глава 5. Штаб
«Паллада» была переоборудованным грузовым модулем – это чувствовалось в каждом углу.
Не в плохом смысле. Просто архитектура грузового модуля не предполагала, что здесь будут жить и работать сто восемьдесят человек, принимать решения о судьбах восьми миллиардов и проводить заседания коалиции из сорока семи государств, каждое из которых имело собственное представление о том, что значит слово «приоритет». Потолки здесь были ниже, чем требовало достоинство международного командного центра. Коридоры – уже. Переборки между секциями – в некоторых местах всё ещё несли маркировку грузовых категорий, которую не успели или забыли закрасить, и над дверью в главный зал совещаний по сей день значилось выцветшее «CARGO SECTION D-7 / MAX LOAD 4200 KG», что Тарасова находила в каком-то смысле подходящим.
Зато орбита была неоспоримым преимуществом.
Домены не распространялись выше ста двадцати километров – это установили быстро и с облегчением, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что сто двадцать километров – это не бесконечность, и если темп роста сохранится… но это были расчёты на будущее, и она запретила себе заниматься ими раньше, чем потребуется. «Паллада» висела на трёхстах двадцати, и внизу, через нижний иллюминатор технического отсека – единственный иллюминатор на всю платформу, потому что грузовые модули не нуждаются в видах, – Европа выглядела как Европа, только очень маленькая и с несколькими тёмными пятнами там, где раньше была привычная картография.
Тёмные пятна означали домены.
С высоты трёхсот двадцати километров они выглядели как пятна плесени на светящейся поверхности.
Тарасова смотрела в иллюминатор ровно столько, сколько позволяла себе – минуту в день, не больше, и только после того, как утренняя сводка была прочитана и оценена. Это было правилом, которое она установила для себя в первую неделю на «Палладе», и соблюдала его не из сентиментальности, а из точного понимания, что командиру необходимо видеть масштаб – но нельзя позволять масштабу парализовать. Одна минута. Потом назад к работе.