Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 12)

Монтес не кивнул, не возразил – просто посмотрел на неё.

– Поэтому принцип распределения должен быть понятным. Не обязательно приятным. Понятным. – Она выдержала паузу. – Демографический принцип с производственной поправкой. Распределение начинается через двенадцать часов после утверждения этого решения. – Она посмотрела на представителя Норвегии. – Ларсен. Норвегия не получает генератор в первой волне. Это несправедливо в общечеловеческом смысле. Это правильно в математическом. Я понимаю разницу, и я прошу вас понять её тоже.

Ларсен смотрел на неё.

– Вторая волна – через сколько? – спросил он. Голос был ровным. Профессионал.

– Тридцать дней. При условии сохранения объёмов производства.

– Я понял вашу позицию, госпожа Тарасова.

– Спасибо. – Она повернулась к остальным. – Голосуем.

Голосование прошло в девять голосов «за», пять «против» и одно воздержавшееся. Пять «против» – государства, которые проигрывали по обоим критериям, – были предсказуемы. Тарасова зафиксировала их, потому что пять «против» означали пять потенциальных точек нестабильности, и это нужно было отслеживать.

– Принято, – сказала она. – Переходим к следующему пункту. «Окна».

Атмосфера в зале изменилась – едва заметно, как меняется воздух перед грозой. «Окна» были темой, которую часть коалиции воспринимала как научный инструмент, часть – как нарушение логистических приоритетов, и одна небольшая, но громкая группа – как нечто похожее на богохульство.

Монтес уже открыл следующую страницу своих бумаг. Тарасова жестом остановила его.

– Прежде чем полковник Монтес изложит расчёты – я хочу, чтобы здесь присутствовал человек, который занимается научной частью напрямую. – Она нажала кнопку на консоли. – Профессор Вебер, вы меня слышите?

– Слышу, – сказал голос из динамика. Он звучал так, как звучат люди, которых разбудили не потому, что они спали – они не спали, – а потому что они были погружены в нечто, из чего их вытащили. – Слышу вас хорошо.

– Профессор Вебер находится в аналитическом центре в Берне, – сказала Тарасова для зала. – Он работает с данными, которые группа CERT-7 извлекла из Женевского домена. Вебер, для тех, кто не знаком с контекстом: кратко объясните, что такое «окно» и зачем оно нужно.

Небольшая пауза. Потом Вебер заговорил – медленнее, чем обычно, когда говорил для небольшой аудитории, с той аккуратностью, которая бывает у людей, переводящих мышление с одного языка на другой.

– «Окно» – это точка в домене, где структура калибровочного поля достаточно стабильна, чтобы провести двустороннюю калибровочную модуляцию. Проще говоря – создать условия, в которых мы можем послать сигнал в пространство потенциалов и наблюдать за реакцией. – Пауза. – Это единственный известный нам способ проверить гипотезу о том, что система, осуществляющая коррекцию, динамически реагирует на наши действия. Если она реагирует – у нас есть механизм влияния. Если нет – нам необходимо знать это тоже.

– Почему это важно знать, если ответ отрицательный? – спросил кто-то из дистанционных представителей.

– Потому что если реакции нет – мы прекращаем тратить ресурс на диалог и сосредотачиваемся на обороне. – Вебер сказал это просто, без оговорок. – Это тоже информация. Это тоже решение.

– Полковник Монтес, – сказала Тарасова.

Монтес встал снова.

– Согласно текущим расчётам, каждое «окно» продолжительностью более восьми минут ускоряет локальную коррекцию в среднем на четыре целых три десятых процента. – Он говорил так, как всегда, – ровно, с цифрами, без интонационных оценок. – Это не аргумент против диалога. Это цена диалога. – Он поднял взгляд. – Я хочу знать, кто её платит.

– Её платят люди в доменах, – сказал Вебер из динамика.

– Её платят люди на территориях, которые расширяются из-за каждого «окна», – возразил Монтес. – Это не одно и то же.

– Монтес, – сказала Тарасова, не повышая голоса. – Ваша рекомендация по «окнам».

– Согласно данным – ограничить продолжительность каждого «окна» до четырёх минут и снизить частоту операций до одной в две недели. При этих параметрах ускорение коррекции снизится до уровня статистической погрешности. – Пауза. – Это также существенно ограничит объём информации, получаемой через «окна», что делает их научную ценность весьма сомнительной.

– Вебер, – сказала Тарасова. – Четыре минуты.

– Четыре минуты – это ничто, – сказал Вебер. Не грубо – просто точно. – За четыре минуты мы можем послать сигнал. За четыре минуты мы не можем интерпретировать ответ, если он будет. Это эквивалентно тому, чтобы задать вопрос и немедленно уйти, не ожидая, пока собеседник откроет рот.

– У нас нет данных о том, что есть собеседник, – сказал Монтес.

– Именно поэтому нам нужны «окна».

Тарасова дала им поговорить ещё минуту. Она слушала – не содержание, оно было понятно, – а тон. Монтес был спокоен. Вебер был сдержан, но под сдержанностью было что-то, что она называла для себя «научным нетерпением» – не раздражение, а давление человека, который знает, что время уходит, и знает точно, в какую сторону.

– Достаточно, – сказала она. – Решение по «окнам» следующее. Продолжительность – восемь минут максимум, как обосновал профессор Вебер в прошлом месяце. Частота – не чаще одного раза в неделю на один домен. Каждая операция «окна» требует моей личной авторизации. – Она посмотрела на Монтеса. – Ваши расчёты по ускорению коррекции будут фиксироваться для каждой операции. Это станет частью решения о том, продолжаем или нет.

Монтес кивнул.

– Принято, – сказал он.

– Вебер, вы это слышали?

– Слышал. – Пауза. – Спасибо.

Он отключился. Тарасова закрыла консоль.

Следующие сорок минут были посвящены логистике – конкретной, плотной, с цифрами: маршруты доставки изотопов, производственные мощности Байкальского комплекса, статус эвакуации персонала с потенциальных зон. Тарасова вела это методично, записывала, уточняла, назначала ответственных – по имени, всегда по имени, никаких «отдел обеспечит», «группа займётся».

В 10:34 она закрыла заседание.

Люди выходили. Монтес задержался – он всегда задерживался после заседаний, когда хотел сказать что-то, что не говорил при всех. Это была его манера, которую Тарасова давно знала и принимала как данность: публично – позиция, приватно – человек.

– Ксения Михайловна, – сказал он, когда зал опустел. – Восемь минут – это компромисс, который я принимаю. Но я хочу, чтобы вы знали: мои расчёты по совокупному ускорению коррекции от серии «окон» показывают накопительный эффект, который мы недооцениваем.

– Я читала ваши расчёты, Рикардо.

– Я знаю, что читали. – Он смотрел на неё спокойно. – Я хочу убедиться, что между нами нет недопонимания. Я не против диалога из принципа. Я против него, потому что цифры. И если цифры изменятся – я изменю позицию.

– Это всё, что мне нужно знать, – сказала Тарасова. – Спасибо, Рикардо.

Он вышел.

Она осталась одна в зале – или почти одна: технический персонал в дальнем углу перезагружал систему карты, это происходило после каждого заседания, и Тарасова привыкла к тому, что её одиночество в этом зале всегда было условным, всегда с людьми в периферийном зрении.

Карта на стене обновилась. Тридцать четыре домена. Некоторые чуть крупнее, чем в начале заседания, – они обновлялись в реальном времени, и за два часа заседания несколько успели вырасти.

Она подошла к карте и стояла перед ней.

Вебер сказал «не знаю, сколько времени мне нужно». Это было честно. Это было хуже, чем если бы он назвал срок – даже плохой срок, даже невозможный. Потому что «не знаю» означало, что мерить нечем, и всё, что они делают, – это держат оборону, пока он работает, и молятся – кто молится – что работа завершится раньше, чем закончатся генераторы.

Девяносто семь генераторов дефицита. Четырнадцать месяцев запаса изотопов. Тридцать четыре домена сегодня, сорок один через месяц по прогнозу.

Она хорошо умела держать в голове несколько несовместимых фактов одновременно. Это был профессиональный навык, без которого её работа была невозможна. Но даже с этим навыком существовал предел – количество несовместимостей, за которым даже профессиональная холодность начинала давать трещины. Она чувствовала этот предел где-то рядом. Не сегодня. Но рядом.

На столе стояла её чашка – кофе принесли в начале заседания, и она за два часа выпила половину. Остаток был холодным. Она взяла чашку, отпила холодный кофе, потому что потребность в тепле не стала меньше от того, что тепла в чашке не было.

Адъютант – молодой финский лейтенант Кауппи, который работал с ней уже восемь месяцев и к этому сроку научился читать её темп – вошёл в зал тихо и положил на стол папку.

– Просили передать немедленно после заседания, – сказал он. – Оперативный отдел. Срочно, но не тревога.

– Спасибо, Кауппи.

Он вышел.

Тарасова смотрела на папку несколько секунд, не открывая. На обложке было написано от руки – Монтес или кто-то из его отдела, характерный мелкий почерк военного логиста: «СПИСОК ПРИОРИТЕТНЫХ ЭВАКУАЦИЙ. ВЕРСИЯ 1.0. ДЛЯ КОМАНДУЮЩЕГО МШК».

Она знала, что в этой папке. Она сама запросила этот документ две недели назад. Это был список населённых пунктов, которые, по прогнозной модели, окажутся в зоне доменов в течение следующих шести месяцев – с разбивкой по приоритетности, по срочности, по населению.