Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 8)
Ворота. Дюпон первым – толкнул металл, ворота открылись, они выходили по одному, быстро, Батырбеков провёл платформу через проём – Орлова ещё держала клапан – и они оказались на улице, за периметром ЦЕРНа, всё ещё в домене, но уже с другим расстоянием до центра.
– Семьдесят восемь, – сказал Батырбеков. – Норма восстанавливается.
Граница домена была в ста сорока метрах. Они шли к ней – быстро, но уже без аварийного темпа. Хашим шла последней и смотрела на людей.
Круз нёс сумку с носителями в обеих руках, крепко. Шёл ровно. Смотрел перед собой.
Она смотрела на его правую перчатку.
Тридцать секунд без перчатки. Может, двадцать пять. Рука выглядела нормально – когда он надевал перчатку обратно, она видела кисть, пальцы, кожу – всё нормально. Никаких изменений. Домен в этой точке был ещё относительно молодым, интенсивность коррекции не такая, как в центре. Двадцать пять секунд.
Граница домена. Вибрация в подошвах – и потом шаг, и она ушла. Запах озона сохранялся ещё несколько секунд, потом сменился холодным влажным воздухом февральской Женевы.
– Всё, – сказала Хашим. Не как команду – как констатацию. – Ковалевски, осмотр группы. Быстро.
– Уже, – сказал Ковалевски и шёл по кругу – по одному, быстрый визуальный осмотр, несколько вопросов к каждому.
Хашим сняла шлем. Воздух снаружи был холодным и нормальным – никакого чужого запаха, просто февраль, влага, дальний запах выхлопа от генераторов периметра. Она посмотрела на хронометр: 10:47. Они пробыли внутри три часа тридцать пять минут. Укладывались.
– КГ на сорок шесть процентов, – доложил Батырбеков. – Система в норме. Охлаждение восстановлено. – Он похлопал ладонью по корпусу платформы. – Нормально сработал, дурак.
– Ты имеешь в виду себя или его? – спросил Рейес.
– Обоих, – сказал Батырбеков.
Ковалевски закончил обход, подошёл к Хашим.
– Все в норме. Субъективных жалоб нет. Дозиметры в пределах допустимого. Орлова получила лёгкий ожог правого запястья от клапана – перчатка защитила, под ней ничего. – Он помолчал секунду. – Круз.
– Что Круз?
– Сам говорит, что всё нормально. Объективно – всё нормально. – Пауза. – Я видел, что перчатка.
– Я тоже видела, – сказала Хашим.
– Двадцать – двадцать пять секунд по моей оценке. При текущей интенсивности домена – скорее всего, ничего. – Он сделал паузу. – Скорее всего.
– Наблюдайте его.
– Конечно.
Хашим подошла к машинам. Носители уже грузили – бережно, в специальные ящики с амортизацией. Рейес разговаривал с Батырбековым о данных измерителя, и в голосе Рейеса была та особая нотка, которая бывает у учёных, когда они получают что-то неожиданное: не радость и не тревога, а интенсивное внимание.
Круз стоял у борта второй машины и смотрел на носители, которые укладывали другие. Смотрел внимательно, контролируя, чтобы обращались правильно. Потом почувствовал взгляд и повернулся.
Хашим смотрела на него. Он смотрел на неё.
– Нормально? – спросила она.
– Нормально, капитан, – сказал он. Улыбнулся – коротко, по-рабочему. – Данные целые. Всё по плану.
Хашим улыбнулась в ответ. Так же коротко.
Не сказала ничего.
Глава 4. Нобелевская катастрофа
Данные пришли в Берн в восемнадцать сорок семь.
Курьер – живой, не электронный, потому что электронная передача через внешние каналы была признана нецелесообразной ещё неделю назад после того, как два зашифрованных пакета пришли в искажённом виде, – передал жёсткий диск в опечатанном контейнере, расписался в журнале и уехал. Вебер взял контейнер, сломал печать, вставил диск в изолированный рабочий терминал и стал смотреть.
В 19:03 он позвал Хаяси.
В 19:11 она пришла из своего кабинета – со стаканом чаю в одной руке и с тем выражением, которое означало, что она уже на ходу готовилась к тому, что предстоит. Она умела это делать: переключаться ещё до того, как знала, во что переключаться.
– Что там, – сказала она. Не вопрос.
– Данные с серверов ЦЕРН. Восемь месяцев калибровочных измерений. – Он двинул в её сторону второй стул. – Садись.
Она села. Поставила стакан. Посмотрела в экран.
– Это много, – сказала она через секунду.
– Очень много. И это хорошо, потому что я знаю, что искать. – Вебер начал открывать файлы, разворачивать массивы, запускать первичную обработку. Пальцы двигались быстро, привычно – так двигаются руки, когда голова уже далеко впереди и тело просто выполняет. – Мне нужны показания с датчиков в период от минус пятидесяти дней до минус пятнадцати. До того, как аномалия стала видимой. Там должен быть фон.
– Ты думаешь, она начиналась раньше.
– Я думаю, она не начиналась. – Он нашёл нужный сегмент, раскрыл. – Я думаю, она всегда была. Просто мы не смотрели.
Хаяси взяла стакан, отпила, поставила. В комнате была тишина, которая бывает только ночью в помещениях, где работает много техники: ровный белый шум вентиляторов, в котором тонут все остальные звуки, и человеческие голоса в нём существуют как острова.
За окном шёл дождь. Берн в феврале – серый и мокрый, средневековые аркады на Кирхенфельдбрюкке блестели от влаги, редкие фонари отражались в лужах на брусчатке. Вебер не смотрел в окно. Он смотрел в данные.
В 20:40 он нашёл то, что искал.
– Юко.
– Смотрю, – сказала она – она уже смотрела в его экран.
– Видишь здесь. – Он указал курсором. – Вот это – амплитудный провал на частоте 3,7. Это та же структура, что я нашёл в июле прошлого года. Та же. Но это – данные за март две тысячи сорок первого. За четыре месяца до того, как я вообще начал замечать что-то в своих измерениях.
– Слабее.
– Намного слабее. На три порядка. – Он открыл следующий массив, следующий. – А вот апрель. Немного сильнее. Май – ещё. Линейный рост, очень медленный. Почти не заметный, если не знать, что искать. – Он открыл ещё один файл. – Июнь. Рост ускоряется.
– Экспоненциальный, – сказала Хаяси, и это снова не был вопрос – она уже считала.
– По виду – да. Подтверди.
Она потянулась к своему ноутбуку – она всегда держала его рядом, как инструмент, который никогда не кладут далеко, – и начала вводить. Вебер тем временем открыл весь ряд, от марта до октября, выстроил в хронологическом порядке, запустил аппроксимацию. Экран заполнился кривой – сначала почти горизонтальной, потом с постепенным изгибом, потом с резким подъёмом в правой части.
– Экспоненциальный с показателем… – Хаяси смотрела в свой экран. – Мориц. Показатель нарастания.
– Я вижу.
– Это значит, что если модель верна…
– Это значит, что домен у ЦЕРНа начался не в октябре, – сказал он. – Октябрь – это когда он стал заметен людям. А начался – раньше. Намного раньше. Вопрос только в том, где отсчитывать начало.
Хаяси молчала несколько секунд. Потом сказала:
– Это не случайность расположения.
– Нет. – Вебер откинулся в кресле. За несколько часов до этого момента – он понимал это сейчас с той отстранённой ясностью, которая иногда приходит при очень большой усталости – он ещё мог делать вид, что следующий расчёт даст другой результат. Что данные окажутся не теми. Что модель будет неверна. Теперь этого нельзя было делать. – Не случайность. Юко, мне нужны публичные данные по всем высокоэнергетическим физическим объектам. Ускорители, реакторы, лазерные установки мощностью выше… скажем, ста пятидесяти петаватт. Список.
– Я знаю, куда ты клонишь.
– Тогда делай запрос быстрее.
Она открыла новую вкладку и начала работать. Вебер встал, налил себе воды из графина на подоконнике – кофе он перестал пить в два ночи, потому что уже не чувствовал его действия, только желудок замечал разницу, – вернулся, сел. Посмотрел на кривую на экране.
Экспоненциальный рост с очень ранним стартом. Это означало, что аномалия у ЦЕРНа не возникла из ничего в октябре. Она росла – медленно, незаметно, ниже порога обнаружения существующих систем мониторинга – задолго до того, как кто-то начал смотреть. И если она росла здесь, незамеченная, то сколько ещё мест, где происходило то же самое?
Он знал ответ. Он боялся его подтвердить.
В 22:15 Хаяси положила перед ним распечатку.