Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 7)

– Понятно.

Счётчик щёлкал. В помещении была своя тишина – другая, чем снаружи. Хашим несколько раз поймала себя на том, что прислушивается к ней, пытается понять, изменилась ли она. Звук распространялся в этом воздухе чуть иначе – незначительно, но фиксируемо. Эхо от стен возвращалось на полсекунды позже, чем должно было при данных объёмах помещения.

Стойка семь. Стойка десять. Носители – в контейнеры, считыватели – на входные порты, Круз копировал параллельно на двух устройствах, потому что одно могло отказать, и он знал это, и работал с двойным перекрытием без указания.

– Стойка одиннадцать, – сказала Орлова. – Последняя по приоритетному списку. Капитан, у нас по времени как?

– Пятьдесят одна минута, – сказала Хашим. – Заканчивайте одиннадцатую и смотрим, что с непри-оритетными.

– Вебер сказал «каждый фрагмент», – напомнил Рейес. Не как возражение – как информацию.

– Вебер не считает температуру реактора.

– Нет.

– Батырбеков.

– Семьдесят один. Пульсация устойчивая, нарастания нет.

Ещё девятнадцать градусов до порога. Хашим провела быстрый расчёт: при текущем темпе нагрева – она видела цифры за последний час – у них было ещё минут сорок до предупреждения. Они укладывались. Они всё ещё укладывались.

– Рейес, непри-оритетные стойки – что там?

– Две и восемь могут иметь данные. Остальные, судя по индикаторам, мертвы физически – не только отключены, деградировали структурно. – Он остановился. – Это интересно. Это означает, что физика домена действует на твердотельную электронику иначе, чем на…

– Рейес. Две и восемь – сколько времени?

Он перестал думать вслух и переключился.

– Восемь – быстро, носители стандартные. Минут семь-восемь. Два – сложнее, там нестандартное крепление, минут двадцать.

– Берём восьмую. Двойку – нет. – Хашим посмотрела на Круза. – Круз, успеете восьмую?

– Да. – Он уже двигался к ней – всё на той же ровной скорости, без бега, но без лишних движений.

На хронометре 09:58.

Они работали ещё двадцать две минуты. В 10:20 Орлова закрыла последний контейнер и доложила: носители со стоек три, пять, семь, десять, одиннадцать, восемь упакованы. Круз завершил копирование и доложил: данные на портативных носителях, двойное перекрытие, контрольные суммы проверены. Рейес завершил показания полевого измерителя и укладывал штатив.

– Температура реактора, – сказала Хашим.

– Семьдесят восемь, – сказал Батырбеков. – В норме.

– Выходим.

Они выходили в обратном порядке: Дюпон первым – охранение выхода – потом Орлова с контейнерами, Круз с носителями, Ковалевски, Рейес, Хашим последней. Батырбеков с платформой в центре, всегда в центре.

Коридор. Дверь. Выход из корпуса.

На улице – она вышла в 10:26 – тишина стояла другая, чем когда они входили. Тишина в зрелом домене, Рейес предупреждал об этом, имела физическую природу: молекулы воздуха, изменённые в своих взаимодействиях, проводили звук иначе, и привычный уличный шум – далёкая техника, ветер, что угодно – здесь был приглушён до того, что его не было. Просто тишина. Только гудение КГ.

– Темп, – сказала Хашим. – Не бежать.

Они пошли. Четыреста метров до ворот. Потом ещё восемьсот пятьдесят – с учётом маршрута. На пятой минуте пути Батырбеков сказал:

– Восемьдесят один.

Хашим ничего не ответила. Батырбеков тоже больше ничего не сказал.

На десятой минуте – восемьдесят четыре. Темп нагрева ускорился: они вышли из корпуса, и нагрузка на реактор должна была снизиться, но не снизилась. Значит, домен вблизи выхода был интенсивнее, чем в корпусе. Или – пульсация нарастала.

– Батырбеков.

– Слышу. – Он уже смотрел на дисплей. – Пульсация выросла. Держу.

– Сколько до ворот?

– Двести восемьдесят метров.

– Темп.

Они ускорились – не до бега, но до быстрого шага, того темпа, при котором платформа ещё управляема и люди ещё в радиусе пузыря. Хашим шла замыкающей и считала: двести восемьдесят, двести пятьдесят, двести двадцать. Счётчик щёлкал часто. Очень часто.

– Восемьдесят семь.

– Принято.

Двести метров. Сто шестьдесят.

– Сжатие, – сказал Батырбеков, и в его голосе не было паники – только информация. – Радиус одиннадцать два.

– Сбор.

Группа сошлась к платформе. Одиннадцать метров – это было достаточно, семь человек в одиннадцати метрах умещались, если не разбредаться. Орлова прижала контейнер к груди. Круз взял сумку с носителями под мышку – двумя руками, крепко. Дюпон замкнул строй.

– Восемьдесят девять.

Сто двадцать метров.

И тогда платформа дала сигнал – не Батырбеков сказал, а именно платформа, аварийный сигнал охлаждения: короткий высокочастотный тон, два раза. Хашим знала этот сигнал. Это был не предупреждающий – это был предпоследний.

– Батырбеков, – сказала она.

– Девяносто два, – ответил он. – Перегрев охлаждающего контура. Не реактора – контура. Разница.

– Последствия?

– Если контур не стабилизируется – реактор идёт следом через три-четыре минуты. – Пауза – одна секунда, не дольше. – Если стабилизируется – норма.

– Вероятность стабилизации?

– Восемьдесят процентов при текущей скорости движения. Нам надо идти быстрее, капитан.

– Идём быстрее.

Они почти бежали – не совсем, Батырбеков управлял платформой, это требовало точности, но насколько быстро позволяла точность. Сто метров. Восемьдесят.

– Девяносто три. – Голос у Батырбекова стал чуть тише, что само по себе ничего не значило, но Хашим заметила. – Контур не стабилизируется.

Шестьдесят метров.

– Орлова. – Хашим сказала это ровно. – Контейнеры отдайте Ковалевски. Вы – к платформе, помогаете Батырбекову с охлаждением вручную. Знаете, где клапан продувки?

– Знаю.

– Идёте.

Орлова передала контейнер – Ковалевски подхватил не задумываясь, принял два сразу, один под мышку, один в руку – и шагнула к платформе. Нашла клапан, открыла. Хашим слышала характерный шипящий звук – хладагент выбрасывался под давлением.

– Восемьдесят девять, – сказал Батырбеков. – Снижается. Медленно.

Сорок пять метров до ворот.

– Восемьдесят шесть.

Тридцать метров.

– Восемьдесят три.