Эдуард Сероусов – Нулевая топология (страница 4)

Тарасова открыла новый лист в рабочем блокноте. Написала дату – 10.12.2041. Номер рапорта. Ниже – три строки короткими фразами, тем компактным языком, которым она фиксировала то, что ещё не имело официального статуса, но уже имело её внимание. Потом остановилась, посмотрела на написанное.

Поставила вопросительный знак перед словом «техник».

Позвонил Зирельман с запрошенными данными. Она слушала, пока он зачитывал хронологию отказов оборудования: 06:17 – первый отказ внешней мониторинговой станции, 08:43 – второй, 11:02 – первые случаи нестабильной работы в здании северного сектора, далее – список из семнадцати приборов, вышедших из строя в разное время. Она слушала и чертила на листе схему: временна́я ось, отметки на ней, расстояния от северного кольца. Неровная волна – не взрыв, не импульс. Медленное, постепенное расширение.

Как что-то, что растёт.

– Зирельман. – Она остановила его на восемнадцатой строке списка. – По вашим данным – зона нарушения растёт с постоянной скоростью или ускоряется?

Снова звук клавиш.

– Данных пока недостаточно для точного расчёта, госпожа Тарасова. Но если смотреть на временны́е метки… похоже на ускорение. Небольшое.

– Понятно. Продолжайте мониторинг. Каждые полчаса – сводка ко мне.

Она закончила звонок и несколько секунд смотрела в схему. Потом провела прямую через отметки – экстраполяция, грубая, без расчётов, просто визуальная оценка. Если зона расширяется с ускорением, через двадцать четыре часа её радиус будет…

Она отложила карандаш.

Пришёл Зинченко – точно в срок, как всегда. Плотный, с исчерна-серой головой, с видом человека, которого можно было разбудить в три ночи и через тридцать секунд он будет полностью оперативен. Следом – Ндиайя, высокая женщина с ноутбуком под мышкой и выражением лица, означавшим, что её оторвали от чего-то важного, но это допустимо.

– Садитесь, – сказала Тарасова. – Я хочу, чтобы вы оба видели одно и то же и думали об этом независимо друг от друга. После – скажете мне, что думаете.

Она положила папку на стол, открыла, развернула к ним лицевой стороной. Зинченко читал быстро, без эмоций. Ндиайя читала медленнее, и Тарасова видела, как что-то меняется в её позе – почти незаметно, небольшое напряжение в плечах.

– Это ЦЕРН, – сказала Ндиайя, не поднимая взгляда.

– Это ЦЕРН, – подтвердила Тарасова.

– «Три независимые системы одновременно», – прочла Ндиайя вслух. Она не задавала вопроса – проверяла, правильно ли она прочла.

– Одновременно, – подтвердила Тарасова. – Со смещением плюс-минус семь минут.

Зинченко поднял взгляд.

– Пропавший техник – это уже за рамками неисправности оборудования.

– За рамками, – согласилась Тарасова. – Хаген его ищет. – Она помолчала. – Мне нужно понять, что именно я наблюдаю. – Она посмотрела на Ндиайя. – Профессор, ваша группа отслеживала публикации Вебера с прошлого года. Что говорит теория о динамике?

Ндиайя, наконец, подняла взгляд. У неё было то выражение, которое Тарасова не любила видеть у умных людей – выражение человека, который знает что-то нехорошее и пытается решить, насколько честным ему следует быть.

– Теория ничего конкретного не говорит, – сказала она медленно. – Вебер описал статическую картину. Дефект, его природа, его математика. Динамику он в статье не рассматривал. – Пауза. – Но мои аспиранты, когда читали препринт в сентябре, сделали несколько… спекулятивных расчётов. На их основе.

– И?

– И по этим расчётам, – Ндиайя говорила очень ровно, – если система, в которой существует дефект, имеет гомеостатические свойства – а в топологических системах они почти всегда есть – то реакция на дефект неизбежна. Не злонамеренная. Не направленная. Просто физическая. Система стремится к состоянию минимальной свободной энергии. Дефект – это нарушение этого состояния.

– Коррекция, – сказала Тарасова.

Ндиайя посмотрела на неё с удивлением, которого не успела скрыть.

– Именно это слово использовали мои аспиранты, – сказала она.

В комнате была тишина. За окном шёл снег – тихо, без ветра, как в старых фильмах о Рождестве.

– Зинченко, – сказала Тарасова. – Оценка.

Зинченко не торопился. Это она тоже ценила в нём – он никогда не торопился с оценкой, чтобы казаться быстрым. Думал. Потом говорил.

– Если зона нарушения продолжает расти – это становится вопросом безопасности объекта. Немедленно. ЦЕРН – крупный исследовательский комплекс, персонал, оборудование. Необходимо понять скорость изменения зоны, понять, что происходит внутри неё с людьми, – он кивнул в сторону папки, – и принять решение об эвакуации. – Пауза. – Всё это – если это не прекратится само в следующие несколько часов.

– Если не прекратится, – сказала Тарасова, – это не останется в ЦЕРНе.

Зинченко смотрел на неё.

– Вы уже приняли это решение, – сказал он. Не вопрос.

– Ещё нет, – ответила она. – Но я принимаю следующее. – Она повернулась к рабочему терминалу. – Изолируйте периметр. Тихо.

Это не был официальный приказ – официальный потребовал бы другой процедуры, других инстанций, другого времени. Это было поручение двум конкретным людям в конкретной комнате предпринять конкретные шаги. Зинченко это понял. Кивнул.

– Радиус?

– Полтора километра от северного кольца. Оцепление – под легендой технических работ. Никаких официальных заявлений. Журналисты, которые следят за ЦЕРНом, – а они следят после нобелевской лекции – должны видеть рутину.

– Понял.

– Ндиайя. – Тарасова повернулась к ней. – Ваши аспиранты – они публиковали эти расчёты?

– Нет. Это были рабочие заметки.

– Хорошо. Мне необходимо, чтобы вы связались с группой Вебера. Напрямую, не через публичные каналы. – Она помедлила. – Они в Стокгольме до завтра. Потом, насколько я понимаю, Вебер возвращается в Женеву.

Ндиайя смотрела на неё.

– Вы хотите, чтобы он знал?

– Я хочу, чтобы он посмотрел на данные, – сказала Тарасова. – Он единственный человек, который написал математику этой системы. Мне нужно его мнение прежде, чем я начну понимать, что я вижу.

Она закрыла папку. Встала, подошла к карте на экране. Женева – маленькая зелёная метка. Маленькая красная точка рядом с ней, добавленная Паркером по данным мониторинга. Медленно пульсирующая. Не мигающая – именно пульсирующая, как живое.

– Ещё одно, – сказала она, не оборачиваясь. – Техник – тот, которого потеряли. Как только Хаген что-то выяснит – немедленно ко мне. Немедленно.

– Понял, – сказал Зинченко.

– Всё. – Тарасова вернулась к столу, открыла блокнот. – Работайте.

Они вышли. Паркер тихо сидел у своего терминала, делая вид, что занят сводкой, которую смотрел уже, кажется, двадцать минут. Тарасова взяла карандаш и ещё раз прочла три строчки, написанные ею раньше. Добавила четвёртую.

Снег за окном шёл равномерно и беззвучно.

В 18:47 позвонил Хаген.

Его голос был таким же спокойным, как всегда – она уважала его за это. Хаген был из тех людей, которые понимали, что паника в голосе информирующего передаётся принимающему, и что это физически неэффективно.

– Техника нашли, – сказал он.

Тарасова выдохнула.

– Живой?

Пауза. Секундная, точная.

– Живой. Он находился в подстанционном помещении. Был без сознания. Сейчас в медпункте ЦЕРНа, пришёл в себя. Врачи говорят – физических повреждений нет. – Ещё одна пауза. – Он не помнит, как прошло время. По его ощущениям, он вошёл в помещение – и сразу его нашли. Пропущено больше часа.

– Продолжайте его наблюдать, – сказала Тарасова. – Каждый час – доклад о состоянии. И, Хаген: его необходимо изолировать от прессы. Полностью. Любые его публичные контакты – только через вас и только через меня.

– Понял. – Хаген помолчал. – Госпожа Тарасова. Один из техников, которые его искали, сказал мне… неофициально… что когда они вошли в подстанционное помещение – в нём было не так. Он не смог объяснить точнее. Просто: не так.

– Зафиксируйте его показания, – сказала Тарасова. – Полностью, дословно. Это важно.

Она закончила разговор. Паркер смотрел на неё – на этот раз открыто, без попытки скрыть.

– Паркер.

– Да.

– Вы помните, что именно сказал профессор Вебер сегодня во время лекции?