Эдуард Сероусов – Незащищённая территория (страница 4)
– Энгл?
Нарышкин поднял взгляд от планшета.
– Все показатели в пределах нормы.
– Это был не медицинский вопрос.
– Я знаю, – сказал Нарышкин. – Поэтому я на него не отвечаю.
Карпова кивнула. Вышла.
Батискаф Б-1 стоял в стыковочном шлюзе «Гюйгенса» – если «стоял» было правильным словом для объекта, подвешенного на четырёх захватах в условиях 0.3g. Технически он висел. На практике он выглядел как что-то, что стоит очень твёрдо и знает об этом.
Четыре метра в диаметре. Форма – не идеальная сфера, а приплюснутая, как чечевица, – обусловленная распределением давления в атмосфере с высокой плотностью. Снаружи – керамо-углеродный абляционный корпус: тёмно-серый, матовый, с разводами от заводских испытаний. Юн однажды сравнил его с камнем, отполированным рекой. Аиша сказала, что камень хотя бы нельзя расплавить. Оба были правы.
Карпова прошла предстартовую процедуру в одиночку. Это было её правило, установленное ещё на «Архангеле»: проверку оборудования делает тот, кто за него отвечает. Никакой перекрёстной верификации, которая размывает ответственность.
Она начала снаружи.
Абляционный корпус: визуальный осмотр всей поверхности. 360 градусов, три полных круга, фонарик на каждый сантиметр, где есть подозрение на трещину или неоднородность. Три часа в Сатурне, и корпус начнёт работать – внешние слои будут испаряться, унося тепло. Это штатный режим. Но только если корпус однороден. Любая трещина – это точка преимущественного разрушения. Любая неоднородность – это место, где тепловой поток пойдёт внутрь, а не наружу.
Она нашла одну потенциальную точку – в нижнем секторе, чуть правее стыка панелей. Провела пальцем. Матовая поверхность под перчаткой. Сделала пометку в планшете, сфотографировала, сравнила с документацией завода-изготовителя. Технологический шов. Штатно.
Двигательный блок: четыре сопла горизонтальной тяги – гидразин, запас ограничен, каждый импульс необратим. Одно сопло вертикальной тяги – экстренный подъём, только если балластные системы не справляются. Она проверила каждое сопло вручную. Задвижки. Фильтры. Запорные клапаны.
Балластная система: для вертикального движения в атмосфере батискаф использовал плавучесть – тяжёлый балласт вниз, лёгкий газ вверх, как подводная лодка. Простая механика, единственная, которая работает без расхода топлива. Клапаны балластных камер – все семь. Все открываются. Все закрываются.
Система связи: разъём ретрансляционного буя. Буй развернётся после входа в плотный слой атмосферы – всплывёт к верхней границе облачного покрова и создаст канал связи с «Гюйгенсом». Пока буй жив – есть связь. Когда буй теряется – нет ничего. Она проверила разъём трижды.
Снаружи всё было правильно.
Она открыла люк и вошла внутрь.
Внутри батискаф был меньше, чем снаружи. Отсек экипажа рассчитан на двух человек – плотно, функционально, без сантиметра лишнего пространства. Два кресла с ремнями и противоперегрузочными профилями. Командное место слева – штурвал, основные тумблеры, экраны маневрирования. Место оператора справа – приборная панель давления и акустики, расшифровочная станция, мониторинг буёв.
Карпова прошла внутреннюю проверку по списку.
Система жизнеобеспечения: воздух, рециркуляция, резервные баллоны. Температурный контроль – восемнадцать градусов в номинале, максимум тридцать два до автоматического аварийного подъёма. Она отметила: при рабочей глубине три-пять бар система охлаждения работает на семидесяти процентах мощности. Это штатно. Ниже пяти бар – уже вопрос.
Навигация: барометрия, акустика, гироскоп. Без GPS – в атмосфере нет спутников. Без визуального контакта – в плотном слое нет видимости. Навигация вслепую, по давлению и звуку. Это было то, что она знала лучше всего. «Архангел» ходил под водой теми же методами.
Система связи: внутренняя – с Б-2, Б-3, Б-4. Внешняя – через буй на «Гюйгенс». Прямая связь с орбитальным модулем была возможна только из верхних слоёв атмосферы, выше плотного облачного покрова. Ниже – только через буй. Без буя – тишина.
Она записала показания всех ключевых систем. Потом ещё раз.
В 07:20 люк открылся снаружи, и Юн протиснулся внутрь с планшетом, рюкзаком с дополнительными носителями данных и термосом.
– Кофе? – сказал он.
– Нет.
Он пристроил термос в зажим на переборке и начал проверять правую панель – свою. Они не разговаривали. Это тоже было правилом: предстартовая процедура в тишине, если нет технической необходимости в коммуникации. Разговор рассеивает внимание. Внимание сейчас стоило дороже разговора.
В 08:00 Карпова вышла на общий канал.
– «Гюйгенс», это Б-один. Предстартовая проверка завершена. Все системы в норме. Готова к отходу.
– Б-один, это «Гюйгенс». – Голос Лу Вэя, ровный и чуть более официальный, чем обычно. – Буй номер один подтверждён к развёртыванию. Орбита оптимальная, окно открыто. Б-два подтверждает готовность.
Аиша. Она уже в Б-2. Параллельный маршрут, страховочная позиция.
– Б-два, слышу тебя.
– Слышу тебя, Б-один. – Аиша. Короткая пауза. – Двигатель в норме. Давление в норме. Б-два готова.
– «Гюйгенс», – сказала Карпова. – Захваты.
Четыре щелчка – механических, через переборку. Батискаф качнулся на долю секунды. Потом – невесомость. Они вышли из захватов шлюза.
Карпова дала импульс ориентационным двигателям – мягко, два килограмма тяги, – и Б-1 начал движение вниз, к планете.
Атмосфера Сатурна начинается постепенно.
Это было то, что она знала теоретически, и теперь узнавала практически: не было чёткой границы, как у твёрдой планеты. Просто внешний космос становился чуть менее пустым. Молекул газа становилось чуть больше. Потом ещё чуть больше. Потом датчик давления, который показывал ноль, показал 0.01 бар. Потом 0.05. Потом 0.1.
На 0.3 бар корпус батискафа тихо дрогнул.
Не сильно. Не тревожно. Просто – дрогнул, как будто что-то живое снаружи почувствовало их и обозначило своё присутствие. Карпова держала штурвал – пальцы лежали на нём лёгко, без усилия, это тоже было правило: зажатый штурвал – это потеря чувствительности. Она почувствовала дрожь через рукоятки. Три секунды. Потом прошла.
– Турбулентность на 0.3, – сказал Юн. – Ожидаемая. Переходная зона между разреженным слоем и аммиачным горизонтом.
– Вижу.
Она видела. Но это было другое – не то «вижу» с мониторов. Она чувствовала его через штурвал, через спину, через ступни на педалях. Батискаф был живым в её руках, как «Архангел» был живым в руках через управление. Разные среды, одна физика. Давление снаружи – давление ты ощущаешь внутри. Тело знает раньше приборов. Нужно только не мешать телу знать.
Иллюминатор всё ещё давал картинку – снаружи был жёлто-коричневый свет, рассеянный, без источника. Как туман с подсветкой. Банды облаков, которые она видела с орбиты – правильные, параллельные, красивые, – снизу выглядели иначе. Не параллельные. Хаотичные. Живые.
На 0.7 бар видимость начала падать.
Облачный слой. Аммиак, аммиачный лёд, капли серной кислоты в верхних горизонтах – она знала состав наизусть, но состав не передавал визуальную реальность. Снаружи становилось гуще. Желтее. Темнее – не от отсутствия света, а от его рассеивания в миллиардах капель.
– Видимость двести метров, – сказал Юн.
– Вижу.
– Сто пятьдесят.
Она смотрела в иллюминатор. Ещё двадцать секунд – потом перестанет смотреть, потому что там не будет ничего полезного. Это был момент, который она запоминала заранее: последние секунды визуального контакта. На «Архангеле» погружение под перископную глубину было похожим. Поверхность уходила вверх, свет становился синим, потом серым, потом – ничего. Сейчас наоборот: поверхность уходила снизу в сторону, свет становился жёлтым, потом коричневым, потом—
– Ноль, – сказал Юн.
Иллюминатор показывал однородную жёлто-коричневую стену. Ни структуры, ни движения, ни ориентира. Просто плотное ничто.
Карпова перевела взгляд на приборы.
Четыре месяца в пути. Это было давно – и не давно, потому что на корабле время работает иначе. Она сидела в командном кресле орбитального модуля и смотрела в оперативный план экспедиции. Документ, который она знала наизусть. Но проверяла снова – четвёртый раз за неделю.
Восемь человек.
Нарышкин – актив. Медицина в экстремальных условиях, единственный на борту, кто держит в голове долгосрочные последствия всего: для тел, для решений, для миссии. Его моральный компас стоил дороже, чем кажется, потому что без него можно принять технически правильное решение, за которое потом придётся отвечать перед чем-то больше, чем устав.
Юн – актив. Нелинейное мышление. Способность видеть паттерн там, где другие видят шум. За три года работы с данными «Гюйгенс-3» он построил модели, которые никто другой не строил – не потому что другие были хуже, а потому что не смотрели с того угла. Он смотрел с угла. Это иногда создавало проблемы – он мог уйти в направление, которое оказывалось тупиком, и не сразу это понять. Но чаще он оказывался прав.
Аиша – актив. Лучший пилот, которого она видела за двадцать лет службы. Тактильная чувствительность к машине на три-четыре секунды опережала приборы. Она не объясняла этого – просто знала. Склонность к самодеятельности. Это был риск. Карпова оценивала его как управляемый – при условии чёткой постановки задачи и чёткого понимания, почему именно эта задача.