Эдуард Сероусов – Незащищённая территория (страница 3)

После брифинга Юн задержался у экрана. Нарышкин ушёл последним из основной группы, но у двери остановился.

– Ты уже двенадцать часов за терминалом.

– Я в порядке.

– Это не вопрос о самочувствии. – Нарышкин посмотрел на него с той конкретной врачебной прямотой, которую невозможно было принять за что-то другое. – У тебя тремор. Правая рука. Это адреналиновая реакция – не болезнь. Дай себе двадцать минут и поешь что-нибудь.

– Двадцать минут. – Юн посмотрел на свою руку. Действительно – мелкая дрожь, незначительная, но присутствует. – Хорошо. Двадцать минут.

Нарышкин кивнул и вышел.

Юн смотрел на руку ещё несколько секунд. Потом убрал её со стола. Встал. Дошёл до кофемашины, налил что-то тёплое, не глядя на кнопки – этот маршрут он мог пройти с закрытыми глазами, восемнадцать месяцев одного и того же коридора. Коридора, который пахнул переработанным воздухом и чужим дыханием и к которому он привык так, что иногда забывал, что снаружи – несколько сантиметров металла и вакуум.

В коридоре за углом он услышал голоса. Тихие – не на понижение, а просто негромкие. Нарышкин и Карпова.

Юн остановился. Не намеренно – просто замер, потому что расслышал своё имя.

– Энгл спрашивал не о методологии. – Это Нарышкин. – Он проверял, насколько Юн уверен в своих данных.

Молчание. Потом Карпова:

– Знаю.

– Тогда зачем ты ответила честно?

Пауза. Секунды три.

– Потому что данные честные.

Шаги. Карпова ушла – Юн узнал её шаг, короткий и ровный, без лишних движений. Потом Нарышкин, медленнее.

Юн постоял ещё немного. Потом пошёл обратно к своей рабочей станции.

Ночь на «Гюйгенсе» была условной: освещение в нерабочих зонах переходило в режим пониженной яркости в двадцать два ноль ноль по бортовому времени. Это имитировало суточный ритм – Нарышкин настаивал на этом протоколе ещё на Земле, объясняя, что циркадный цикл важнее удобства ночных смен. Все с ним соглашались на словах. На практике люди привыкают к любому освещению.

В ноль три сорок Юн был единственным в рабочем блоке.

Он не планировал не спать. Он лёг в двадцать три, и в час ночи проснулся с ощущением, что забыл что-то важное. Что-то в данных, что он видел краем зрения и не зафиксировал – мозг работал над этим без него, пока он спал, и в какой-то момент что-то щёлкнуло.

Он встал. Прошёл в рабочий блок.

Данные за ночь накопились: ещё девять часов непрерывного потока с полярного датчика. Юн загрузил их в визуализатор. Выставил временну́ю шкалу: последние двадцать четыре часа.

Там был паттерн.

Он смотрел на него долго. Минуту, наверное. Потом прокрутил назад – шесть часов, двенадцать, восемнадцать. Паттерн был там всё время. С момента, как они вошли на орбиту.

Это была не просто активность на нижних уровнях. Не просто конвективные структуры, движущиеся к полярной оси. Это был повторяющийся паттерн модуляций – Юн не мог назвать это иначе – с частотой, которая была слишком регулярной для теплового конвекционного цикла, и с пространственной структурой, которая…

Он встал. Подошёл к иллюминатору.

Атмосфера Сатурна снаружи была тёмной – с ночной стороны орбиты планета была почти не видна, только кольца отражали далёкий солнечный свет. Тонкая полоса. Красивая.

Он вернулся к терминалу. Поставил маркер на начало паттерна. Поставил маркер на конец.

Паттерн повторялся с интервалом сорок минут. Каждый раз – одинаковая структура, с незначительными вариациями в деталях, но неизменная в общей форме. И каждый раз – начинался южнее предыдущего на ноль девять градуса широты.

Юн посмотрел на финальную точку последнего повторения.

Он перепроверил координаты. Потом ещё раз. Потом запустил вычисление вектора.

Направление было устойчивым.

Если продолжить линию – от точки возникновения первого паттерна через все последующие – она указывала точно туда, где сейчас находился «Гюйгенс».

Не в сторону полярной оси. В сторону орбиты.

Юн сидел неподвижно, глядя на экран. За иллюминатором планета дышала в темноте, и он этого не видел, и это не имело значения, потому что у него в голове сейчас была только одна мысль, чистая и холодная, как вакуум:

Они нас уже заметили.

Глава 2: Протокол погружения

Батискаф Б-1, верхние слои атмосферы Сатурна. День 2, 06:00 бортового времени.

Карпова проснулась за двенадцать минут до будильника.

Не потому что выспалась – четыре часа тридцать минут, она посчитала автоматически, как считала всегда. Просто тело знало. В 2041 году, когда она принимала командование «Архангелом», капитан первого ранга Востоков сказал ей за прощальным ужином: «Перед боевым выходом ты перестаёшь спать за двенадцать минут до сигнала. Не за десять, не за пятнадцать. За двенадцать. Это не интуиция, это условный рефлекс. Не борись с ним – используй». Она тогда решила, что это красивая метафора, пока не убедилась лично. «Архангел» – подводная лодка, Сатурн – атмосферный батискаф, но тело не делало разницы между видами враждебной среды.

Она лежала в темноте каюты – две минуты, три, пять, – слушала гул вентиляции и запоминала тишину. Потом встала.

В шесть утра Нарышкин ждал в медотсеке. Дверь открыта, свет на полной яркости – неожиданно, от него першило в горле. Он сидел за своим столиком с датчиком давления крови и планшетом, в котором что-то читал.

– Рента.

– Дима.

– Садись.

Она села. Медотсек был рассчитан на двух человек с оборудованием, и это уже было впритык. Она положила руку на столик. Нарышкин застегнул манжету.

– Сон?

– Четыре с половиной.

– Это мало.

– Это достаточно.

Манжета сжала запястье. Он посмотрел на дисплей, записал. Потом посветил фонариком в глаза – она моргнула, не отвела взгляд.

– Рефлекс нормальный. – Он убрал фонарик. – Карпова.

– Что.

– Вчера на брифинге – ты видела Энгла. Когда он спрашивал Юна.

– Да.

– И?

Она смотрела на него.

– Дима. У меня батискаф идёт в рабочий слой через три часа сорок минут. Что именно ты хочешь услышать?

Нарышкин снял манжету. Сложил аккуратно. Пауза – такая, что у других людей она означала бы нерешительность. У него она означала формулировку.

– Я хочу услышать, что ты его держишь в поле зрения.

– Держу.

– Хорошо. – Он записал ещё что-то. – Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс шестьдесят два. Для тебя это норма. Можешь идти.

Она встала. На пороге:

– Твои пациенты?

– Лу – в порядке. Аиша – в порядке, настаивала, что опускаться должна она, а не ты, я её понял, она меня не убедила. Юн – давление чуть повышено, адреналин, я ожидал. Всё в допустимом.