Эдуард Сероусов – Незащищённая территория (страница 2)

– Шесть миллиардов лет, – повторил Нарышкин. Медленно. Как врач, который формулирует диагноз вслух, прежде чем записать его в карту.

Энгл поднял руку. Небольшим жестом – не привлекая внимания, просто обозначая вопрос.

– Юн. Верификационный протокол – ты сказал, что запускаешь его второй раз. В первом прогоне ты использовал стандартные параметры?

– Стандартные атмосферные параметры «Гюйгенс-3» плюс адаптированные коэффициенты для полярных широт.

– Хорошо. – Энгл кивнул. – И оба прогона дали одинаковый результат?

– Я… да. Разница в третьем знаке после запятой.

– Понятно. – Короткая пауза. – Насколько ты уверен в методологии верификации? Есть ли она у тебя в опубликованном виде, или это собственный протокол?

– Базовый протокол – стандарт МАА по атмосферным исследованиям, редакция 2053 года. Адаптация под специфику полярных структур – моя. Но методология верификации была рецензирована в нашем предполётном отчёте.

– Я помню отчёт. – Энгл чуть наклонил голову. – Просто уточняю. Спасибо.

Он не сказал больше ничего. Сделал пометку в своём планшете – Юн не мог видеть что именно – и вернулся к спокойному выражению лица, которое ничего не сообщало.

Карпова смотрела на Юна.

– Второй прогон. Когда результаты?

– Два часа. Может быть, три – зависит от объёма массива к тому времени.

– Три часа. – Она посмотрела на часы на стене кают-компании: 14:47 по бортовому времени. Потом на остальных. – В семнадцать тридцать – снова здесь. Кемпе, статус Б-один. Лу, связь с Землёй – отчёт о прибытии ушёл?

– Ушёл сорок минут назад. Ответ придёт через восемьдесят минут от отправки.

– Значит, в шестнадцать пятнадцать. Ждём. – Короткая пауза, потом, уже уходя: – Юн. Хорошая работа.

Она произнесла это буднично, не оборачиваясь, как будто сообщала технический факт. Юн за восемнадцать месяцев научился понимать, что для Карповой это – максимальный из доступных ей комплиментов.

Верификационный протокол дал 99.94%.

Юн смотрел на цифру несколько секунд. Потом записал: разница относительно первого прогона – 0.03 процентных пункта. В пределах инструментальной погрешности. Принципиально ничего не меняет.

Он встал, потянулся – позвонки хрустнули – и подошёл к иллюминатору. Кольца сейчас были под другим углом, чем три часа назад: орбита «Гюйгенса» двигалась, геометрия менялась. Через семьдесят два часа им нужно будет выполнить корректирующий манёвр для поддержания оптимальной орбиты – Карпова упоминала об этом на предполётном брифинге ещё полтора года назад, и Юн теперь вспомнил: окно оптимальных погружений заканчивается вместе с этой орбитальной позицией. Если они не начнут первый спуск в ближайшие сутки-двое, следующее окно будет хуже. Намного хуже по геометрии ретрансляционных буёв.

Он вернулся к экрану. Данные продолжали поступать. Полярный датчик работал в непрерывном режиме уже четыре часа, и массив рос: каждая минута добавляла новые барометрические показатели с уровней 0.5, 1, 2, 3 бар.

На трёх барах данные были особенно чёткими.

Юн вывел на боковой монитор трёхмерную модель давления на уровне трёх бар. Покрутил её. Остановил. Покрутил снова.

Конвективные структуры на этой глубине – нормальное явление для газового гиганта. Тепло поднимается снизу, создаёт термические колонны, они взаимодействуют с вертикальным сдвигом ветра, образуют характерные вихревые паттерны. Это описано в учебниках. Это он объяснял студентам на лекциях, когда был достаточно наивен, чтобы думать, что объяснение – это то же самое, что понимание.

Но вот эта структура в секторе Q-17.

Он увеличил. Потом ещё.

Конвективная колонна в секторе Q-17 не была похожа на остальные. Не по масштабу – размер обычный, Юн видел такие тысячи раз в архивных данных. По форме. Края у неё были слишком ровные. Не идеальные – природа не производит идеального, – но значимо ровнее статистической нормы для данной глубины и данных температурных градиентов.

Он запустил сравнение с архивными данными «Гюйгенс-3». Отметил девятнадцать структур похожего типа за последние шесть лет наблюдений. Нашёл корреляцию по временным паттернам.

Через двадцать минут у него было предварительное распределение: структуры появлялись и исчезали нерегулярно, но не случайно. Интервалы между появлениями не подчинялись атмосферной статистике.

Нет. Подождите.

Он взял карандаш – привычка из докторантуры, он всегда думал лучше с карандашом – и начал записывать на листе бумаги, который был приколот к рабочей доске. Цифры. Интервалы. Частоты.

Структуры появлялись чаще вблизи полярной оси. Не только сейчас – в архивных данных тоже. И если смотреть не на отдельные структуры, а на их совокупность по пространственному распределению…

Юн отложил карандаш.

Они сходились к центру. Все. Девятнадцать зафиксированных структур за шесть лет – каждая из них при появлении двигалась не хаотично, а направленно. В сторону полярной оси.

В сторону гексагона.

В семнадцать тридцать пришли все. Даже Кемпе, который проводил плановое техническое обслуживание Б-2 и явно выдернулся с середины процедуры: у него на правой перчатке была смазка, которую он вытирал на ходу.

Карпова стояла у экрана. Юн сел.

– Второй прогон верификации дал девяносто девять целых девяносто четыре. – Он сразу обозначил это, потому что это было самое важное. – Разница незначима. Структура поддерживается активно. Это подтверждено. – Пауза. – Я также нашёл в архивных данных серию конвективных структур на трёх барах, которые демонстрируют ненормальное пространственное поведение. Они направляются к полярной оси. Все. Каждая из девятнадцати, которые я успел проанализировать.

– Как давно это происходит? – спросил Нарышкин.

– Шесть лет наблюдений с «Гюйгенс-3». Вероятно, значительно дольше – просто раньше у нас не было инструментов, которые дали бы достаточно чёткую картину.

– Шесть миллиардов лет, – тихо повторил Нарышкин. Он уже говорил это раньше – в той же интонации, как будто обкатывал цифру, ища в ней уязвимость.

– По меньшей мере. – Юн не стал уточнять, потому что уточнение только сделало бы цифру больше.

Аиша Омаро наклонилась вперёд, облокотившись на колени:

– Юн. Когда ты говоришь «направляются к полярной оси» – это движение постоянное? Или они появляются там и исчезают?

– Они появляются в среднем от полутора до трёх градусов широты южнее предыдущей структуры. Постепенно. Медленно. – Он подумал секунду. – Если это сравнение корректно: как нейронный импульс, который движется по… – он остановился, – нет, это плохая аналогия. Я не хочу использовать нейронные метафоры. Это нечестно по отношению к данным.

– Но похоже, – сказала Аиша.

– Похоже. Это всё, что я могу сказать честно.

Карпова заговорила:

– Что нам нужно для подтверждения?

– Прямые наблюдения на двух-трёх барах. Минимум. – Юн посмотрел на неё. – Лучше на пяти. На пяти барах паттерны будут значительно чище – глубже облачного покрова меньше атмосферного шума.

– Батискаф.

– Да.

Карпова посмотрела на Кемпе:

– Б-один.

– Системы в норме. Абляционный корпус – сто процентов от номинала. Топливо – полный запас. – Кемпе вытер перчатку о штанину. – Б-два тоже готов. Я там прерваться вынужден был, но технически он—

– Б-один, – повторила Карпова. – Завтра. Шесть ноль ноль по бортовому времени.

– Кто пилотирует? – спросила Аиша. Спокойно. Как будто уже знала ответ.

Карпова посмотрела на неё секунду.

– Я. – И, после паузы, кивок в сторону Юна: – Он со мной на приборах.

Аиша открыла рот. Закрыла. Снова открыла:

– Командир. Б-один – это мой борт. Я его пилот, согласно распределению ролей, которое мы—

– Ты – пилот Б-два. – В голосе Карповой не было раздражения. Просто факт. – Завтра – страховочная позиция, западнее на сорок километров. Если что-то пойдёт не так с Б-один – ты первая на месте.

Аиша помолчала. Потом:

– Страховочная позиция. Понятно.

Она произнесла это совершенно нейтрально, и именно нейтральность, с которой это было произнесено, дала Юну понять, что Аиша совершенно не согласна.