Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 8)
Нельзя было работать нормально. Нужно было нарушить нормальное – увеличить интенсивность сигнала настолько, чтобы скорость клеточного движения выросла за счёт жёсткого управления. «Заставить» вместо «уговорить». Она знала, чем это чревато: ткань «запомнит» принуждение, станет менее отзывчивой в следующий раз, возможно начнёт дрейфовать в нестабильность. Это было повреждение – не структурное, а паттерновое. Долгосрочное.
Она сделала это.
Импульс – жёсткий, прямой, без паузы для «обдумывания». Клетки у края пробоины получили его как приказ, как удар – и ответили на него не мягким движением к целевой форме, а резким скачком. Заплатка рванула вперёд. Рин почувствовала их протест через интерфейс – не боль, не отказ, но сопротивление, как натянутая струна, и приняла это сопротивление и продолжила давить.
Через её руки прошла волна тепла – биохимическая реакция, клетки работали на пределе, выделяя тепло как побочный продукт ускоренного метаболизма. На фоне холода воды это было почти приятно.
АТФ горел катастрофически быстро.
Семьдесят пять секунд.
Восемьдесят.
Восемьдесят пять.
Пробоина закрывалась.
На восемьдесят седьмой секунде вода перестала идти.
Не сразу – постепенно, сначала замедлилась, потом стала каплями, потом последняя капля сорвалась с края заплатки и упала на пол. Тишина. Не настоящая тишина – секция всё ещё была заполнена людьми, кто-то дышал быстро, кто-то что-то говорил шёпотом, кто-то плакал, – но тишина давления. Тишина, в которой не было больше звука рвущейся ткани и рёва воды.
Рин не убрала рук со стены ещё восемь секунд.
Она проверяла. Через интерфейс – паттерн заплатки, структурную целостность, плотность связей между новыми и старыми клетками. Заплатка держала. Неровная, с признаками стресса в нескольких точках, с паттерновыми нарушениями там, где она применяла жёсткое управление, – но держала. Давление снаружи – сто атмосфер – не находило щели.
Датчик на запястье: структурная целостность стены «Дельты» – шестьдесят один процент. Ниже, чем когда она вошла. Заплатка закрыла пробоину, но общий ресурс ткани был потрачен.
Снаружи – тишина. Дикая форма отступила или была занята конструктами Дэва. Рин не знала, какой из двух вариантов, и в данный момент это было неважно.
Она убрала руки.
Встала. Почувствовала, как пол качнулся – не реально, это было головокружение, и оно прошло через три секунды. Она оглядела секцию «Дельта».
Живые стены горели биолюминесцентным светом – нервно, неровно. Тридцать восемь человек, из которых половина была в воде по щиколотку, – конденсат и просочившийся океан, которые ещё не успели впитаться в органический пол. У дальней стены трое техников, которых она видела, когда вошла.
– Медики, – сказала она в коммуникатор. Голос вышел ровным. – Секция «Дельта», три тела. Немедленно.
Потом нагнулась, взяла с пола чью-то упавшую куртку и надела на плечи – не потому что было холодно, а потому что руки нужно было занять чем-то.
Они тряслись.
Не сильно. Мелкая дрожь, которую она знала по каждому аварийному выходу: нервная система сбрасывала адреналин, тело выходило из рабочего состояния и осознавало то, что не успевало осознать в процессе. АТФ-истощение, холодовой стресс, двойной морфинг с жёстким управлением – всё это теперь приходило сразу.
Она дала рукам двадцать секунд. Потом сжала их в кулаки и разжала.
Дрожь не прошла, но стала меньше.
– Рин. – Голос Дэва в коммуникаторе. – Периметр чистый. Крупный отступил. Оба конструкта потеряны – он их разобрал. Буквально разобрал, по компонентам. Я раньше не видел ничего подобного.
– Разобрал?
– Перепрограммировал клетки конструкта – одну за другой. Превратил их в свою биомассу. Это заняло у него тридцать секунд.
Рин смотрела на заплатку. Тридцать секунд, чтобы разобрать боевой конструкт и ассимилировать его биомассу. Конструкт Дэва – это было четыреста килограммов специализированной живой ткани, заточенной под боевое применение. Разобрать его за тридцать секунд – это был морфогенетический навык, которого не было ни у одного человека.
– Понял, – сказала она. – Выставь дополнительный патруль на периметре. Остатки стаи.
– У меня больше нет конструктов.
– Я знаю. Свяжись с Киллианом – у него есть двое от утренней смены. Возьми.
– Принял.
Связь отключилась.
Рин нагнулась к заплатке – подошла ближе, присела, положила ладонь рядом, не на саму заплатку, а на ткань рядом с ней. Через интерфейс – снова читать. Проверить качество работы, оценить, сколько времени займёт полноценное восстановление, прикинуть, какие секции нужно будет усилить с учётом общего снижения целостности.
Она читала.
И остановилась.
Заплатка держала. Это она уже знала.
Но паттерн внутри заплатки – структура связей между клетками, архитектура морфогенетического решения, которое закрыло пробоину, – не был полностью её.
Рин проверила ещё раз. Медленно, методично, секция за секцией. Она знала каждый паттерн, который транслировала сегодня ночью, – она помнила каждый импульс, потому что у неё была профессиональная привычка отслеживать собственный морфинг в режиме реального времени. Вот этот участок – её. Вот этот – тоже её, жёсткое управление, видно по следам стресса в клетках. Этот – её, чуть небрежнее, чем хотелось бы. И этот.
И вот этот – не её.
Небольшой участок в центре заплатки, там, где она работала интенсивнее всего, в последние десять секунд перед закрытием. Паттерн связей здесь был другим. Не чужим в смысле «вражеским» – он прекрасно интегрировался в общую структуру, более того, именно он давал заплатке устойчивость, которую Рин не могла бы обеспечить в условиях жёсткого управления. Он был… лучше. Эффективнее. Структура связей сложнее, плотность выше, адаптивность к давлению – на порядок выше её стандартного паттерна.
Она не знала этого паттерна.
Рин сидела на полу мокрой секции «Дельта», холодная, истощённая, с руками, которые всё ещё чуть дрожали, – и смотрела через интерфейс на кусок ткани, который вырастила её собственная работа, но который содержал что-то, чего она не закладывала.
Что-то пришло через её руки. Через её БЭИ, через её нейронный интерфейс – и использовало её как канал. Это было то, о чём Юн говорила. Структурированный сигнал из глубины. Она думала, что это паттерн на коже предплечья три дня назад. Маленький, странный, косвенный.
Это было другое. Это вошло в её работу. Использовало её руки, чтобы поставить свою подпись в ткани станции.
За стеной «Дельты», в ста атмосферах минус двух градусов, в абсолютной темноте океана, что-то продолжало считать.
И теперь оно знало, где она.
Глава 4. Цена
Дэв вошёл в медсекцию через двадцать минут после того, как там оказалась Рин.
Он знал, что она там, потому что больше ей некуда было идти – не в смысле маршрута, а в смысле логики. После аварийного морфинга такой интенсивности у морфолога первого класса было три варианта: лечь, упасть или дойти до медсекции своими ногами. Рин никогда не падала. Это было что-то вроде принципа.
Она сидела на краю кушетки у дальней стены – не лежала, именно сидела, с прямой спиной и прижатыми к бокам руками, как будто лежать значило бы признать что-то, в чём она отказывалась признаваться. Медик Оллу, молодая женщина с тихими движениями и привычкой не задавать лишних вопросов, заканчивала калибровку капельницы у её локтя – глюкоза, электролиты, что-то ещё из аварийного протокола АТФ-восстановления. На запястье Рин – датчик, на экране рядом – кривая биоэлектрической активности, ровная, немного подавленная, как у человека, который работал на пределе и теперь работает на том, что осталось после предела.
Рин смотрела в пустоту напротив. Дэв знал это состояние: не прострация, не шок – просто человек, который закончил делать то, что должен был делать, и теперь занимается тем, что невозможно не делать, а именно – понимает, сколько это стоило.
– Как рука? – спросил он.
– Нормально. – Это слово у Рин означало широкий диапазон вещей, от «действительно нормально» до «работает, не отваливается, большего не требуй».
– Оллу говорит, ты была в ледяной воде сорок секунд.
– Восемьдесят семь.
– Восемьдесят семь. – Дэв придвинул стул и сел. – На следующей неделе напишу об этом в рапорте. Под заголовком «выдающееся» что-нибудь.
Рин не ответила. Смотрела в пустоту.
Дэв не торопился. Он умел ждать – это был навык, выработанный за восемь лет управления конструктами: стая не любила спешки, стая требовала ритма, а ритм требовал терпения. С людьми работало то же самое, хотя люди обычно об этом не знали.
За стеной медсекции – станция дышала. Шесть вдохов в минуту, ровно. После того что случилось с «Дельтой», этот ритм казался ему немного другим – не объективно, он понимал, что это его восприятие, – но чуть более настороженным. Как будто живая ткань Тидуотера знала, что произошло на периметре, и ещё не решила, как на это реагировать.
Может быть, знала. Это не был бы самый странный факт этого утра.
– Три человека, – сказала Рин.
– Да.
– Мгновенно.