Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 10)

– Я чувствовала. Когда работала. – Рин сжала пальцы – медленно, внимательно, как будто проверяла, слушается ли рука. – Последние десять секунд я применяла жёсткое управление. Энергии не хватало на тонкую работу. И в какой-то момент… пробоина закрылась чуть раньше, чем должна была по моему расчёту. Я приписала это погрешности. Потом посмотрела.

– Юн права.

– Юн права, – повторила Рин без интонации. Точно так же, как он сам сказал это утром.

Дэв положил руки на колени. Смотрел на неё.

– Это уже второй раз, – сказал он. – Первый – паттерн на коже три дня назад.

– Знаю.

– Рин. – Он произнёс это ровно, не поднимая голоса, потому что повышение голоса с ней никогда не работало. – Ты должна отстраниться от полевой работы.

Молчание.

– Нет.

– Послушай…

– Нет. – Она посмотрела на него. В её взгляде не было агрессии, не было упрямства – было то же самое, что он видел в работе её морфинга: точность. Она приняла решение и теперь излагала его как факт. – У нас десять морфологов. Дикие формы прорвали «Дельту» три часа назад. Они адаптируются в реальном времени. Следующий прорыв – это вопрос дней, может быть, часов. Ты хочешь выйти на это с девятью?

– Я хочу выйти на это с тобой, которая контролирует собственный морфинг.

– Я контролирую.

– Ты вырастила заплатку с чужим паттерном, которого не закладывала. Это называется не контроль.

– Это называется – сигнал нашёл канал. – Она произнесла это спокойно, но Дэв слышал под спокойствием напряжение – тонкое, как трещина в стене до прорыва. – Я не теряла контроль. Я работала. Сигнал воспользовался моментом, когда я работала на жёстком управлении. Это разница.

– Для меня – нет.

– Для меня – да. – Она опустила взгляд на предплечье снова. – Дэв. Если я отойду от работы, кто будет смотреть на то, что происходит через БЭИ? Кто будет отслеживать, как меняется сигнал? Юн работает с датчиками. Датчики не чувствуют то, что чувствую я. Я – единственный прямой интерфейс между нами и тем, что идёт снизу.

– Это не делает тебя незаменимой в полевой работе.

– Это делает меня незаменимой точкой данных. – Пауза. – Если ты отстраняешь меня от поля, ты теряешь одного хорошего морфолога. Если ты отстраняешь меня от работы вообще – ты теряешь единственный шанс понять, что именно происходит.

Дэв молчал.

Она была права – это было раздражающим свойством Рин, которое он уважал и ненавидел в равной мере. Она не спорила, пока не была права. И когда была – выкладывала аргументы без украшений, просто как конструкцию, и конструкция держала.

– Пак идёт с тобой на каждый выход, – сказал он наконец.

– Пак на смежных секциях.

– Пак идёт с тобой. Он страхует. Если я вижу через нейровод, что твой паттерн нестабилен – ты уходишь. Без споров. – Он смотрел на неё. – Это условие. Без него – я иду к Алисии и говорю, что полевой морфолог первого класса представляет угрозу для станции.

Молчание было долгим.

– Хорошо, – сказала Рин.

– Хорошо.

Это было слишком лёгкое согласие. Дэв заметил это – она согласилась быстрее, чем должна была, и это означало, что она оценила ситуацию и пришла к тому же выводу, что он, просто раньше. Пак на смежных секциях был для неё приемлемой ценой за продолжение работы. Она уже это решила, просто дала ему возможность думать, что это его условие.

Он не стал на это указывать.

– Шестнадцать часов, – сказал он вместо этого.

– Шестнадцать часов, – повторила она.

Он встал. У двери остановился – что-то ещё было, что он хотел сказать, и он подбирал, как сказать это правильно.

– На Ганимеде три года назад, – начал он.

– Я читала протокол.

– Ты читала официальный протокол. – Он не повернулся. – Я говорил с Тарой Вассим – она была там, выжила. Она рассказала, что первый сигнал был похожим. Паттерны в работе морфологов. Что-то чужое, что улучшало их морфинг. Они думали, что это хорошо. – Пауза. – Пятеро из шести потеряли контроль над собственной формой за трое суток.

Рин молчала.

– Я знаю, – сказал он. – Ты умнее их. Ты осторожнее. Ты работаешь лучше. – Он наконец повернулся. – Я просто хочу, чтобы ты понимала, почему я говорю то, что говорю. Не потому что сомневаюсь в тебе. Потому что я уже видел, как это начинается. И начинается оно именно так.

Рин смотрела на него. Потом – на предплечье.

– Я понимаю, – сказала она.

Этого было достаточно. Он вышел.

Патруль во второй половине дня был рутинным – настолько, насколько «рутинный» вообще применимо к обходу периметра через восемь часов после прорыва. Два конструкта, северный и западный секторы, медленный систематический обход. Дэв вёл их из центрального переходного коридора, где температура была комфортной и где он мог держать полную концентрацию, не отвлекаясь на физический переход.

Снаружи – тихо. Малые дикие формы держались на расстоянии пятисот метров и не приближались. Крупная форма, та, что прорвала «Дельту», – не обнаружена. Дэв не знал, это хорошо или плохо. Исчезновение угрозы без объяснения было иногда хуже, чем видимая угроза.

Он думал о том, что сказал Тара Вассим.

Тара была практиком, не теоретиком, – медицинский морфолог, работала в ганимедской колонии «Сигма». Она не рассуждала о природе биоэлектрических сигналов и не строила гипотез о глубинном разуме. Она просто рассказывала, что видела. Первые паттерны появились у Кима – лучшего морфолога колонии. Маленькие, как случайные: в его работе стали появляться более эффективные решения, которых раньше не было. Потом – у двоих других. Потом все трое начали испытывать нестабильность – непроизвольные морфинги ночью, изменения в текстуре кожи, потеря тонкого контроля. Ким первым перешёл за точку, после которой форма тела перестала быть стабильной. Это заняло четыре дня.

«Он был в сознании ещё трое суток после этого», – сказала Тара тогда, и это был момент, когда Дэв понял, что не хочет слышать продолжение. Но она продолжила: – Он разговаривал. Узнавал нас. Просто больше не мог… остановиться.

«Сома Дайнемикс» засекретила инцидент через двенадцать часов после начала. Выжила одна Тара – она не была морфологом, у неё не было БЭИ, сигнал её не нашёл. Данные о том, что произошло с остальными, в официальном протоколе были обозначены как «нештатная биологическая авария с летальным исходом».

Дэв не говорил об этом Рин – не весь протокол. Только то, что сказал.

Он думал: достаточно ли этого.

Конструкт у западного периметра остановился.

Дэв мгновенно выровнял внимание – через нейровод пришло то самое ощущение остановки, которое он знал как сигнал: конструкт обнаружил что-то и ждёт решения. Он дал команду: медленно. Конструкт выдвинул тактильные органы.

Биохимический след. Свежий, не старее двух часов.

Но не крупной формы. Другой химический профиль – более тонкий, почти незаметный на фоне обычного океанского фона. Дэв дал команду усилить чувствительность. Конструкт откалибровался.

Там было несколько таких следов. Маленьких – не организмы, что-то меньше. Микроорганизмы? Они шли вдоль стены «Дельты» по направлению к стыкам с металлическим каркасом.

Дэв записал координаты. Потом дал команду: продолжить патруль. Ему нужны были данные, а не действия – пока.

Томас Грин поймал его на выходе из переходного коридора.

Это само по себе было необычным: Томас обычно не ловил людей на выходах, он был из тех, кто предпочитал ждать, пока люди придут к нему, потому что это означало, что они пришли с конкретной задачей и не будут тратить его время на ненужные предисловия. Он стоял у двери с ящиком инструментов и с тем выражением, с которым обычно смотрел на вещи, которые его не устраивали.

– Мне нужен морфолог, – сказал он.

– Я не морфолог. Я управляю конструктами.

– Мне нужен кто-то с БЭИ. Ты ближайший.

Дэв посмотрел на него. Томас не был человеком, который просил помощи без причины.

– Что?

– Пойдём. Покажу.

Томас привёл его в инженерную секцию – ту часть Тидуотера, где жилые коридоры переходили в технические, где живые стены становились тоньше и где видны были металлические конструкции каркаса, встроенные в органику. Здесь всегда было немного холоднее и пахло иначе – металлом и смазкой вместо привычного влажного тепла жилых секций.

Томас остановился у одного из несущих фланцев – крупного соединения, где металлическая балка каркаса входила в живую ткань стены и крепилась к ней через биосовместимый фиксирующий слой.

– Вот, – сказал он.