Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 12)

Умножить на всю станцию – это была проблема.

– Сколько у нас несущих фланцев во всей станции? – спросила она, когда они перешли ко второй точке.

– Двести восемьдесят четыре. – Томас произнёс это без паузы – он знал такие цифры наизусть. – Из них критических, то есть несущих основную нагрузку, – девяносто один.

– Сколько времени займёт проверить все?

– Физически – у меня – три дня. Если не спать.

– С моей стороны, с БЭИ-сканированием?

Томас посчитал.

– Если ты идёшь со мной – полтора дня при непрерывной работе. – Пауза. – Но ты будешь работать после аварийного морфинга.

– Два дня. С перерывами.

– У нас есть два дня?

Рин не ответила сразу. Она работала с третьей точкой, и пока работала – думала. Биологическая кислота разъедала металл. Скорость разъедания – она видела три точки достаточно подробно, чтобы оценить. При текущей скорости критические фланцы держали ещё пять, максимум шесть дней до потери несущей способности, достаточной для того, чтобы стены начали смещаться под давлением. После этого – неконтролируемые микропрорывы, каждый из которых давал дополнительную нагрузку на соседние секции. Каскадный эффект.

– Пять дней у нас есть. – Она убрала руку от фланца. – Возможно, шесть.

– А дикий морфогенез – семь.

– Семь.

– А шаблоны – тоже семь.

– Тоже семь.

Томас поднял фонарь. Свет прошёлся по тоннелю – узкому, низкому, с живыми стенами по бокам и металлическими балками сверху, где жила то, что разъедало эти балки.

– Знаешь, что хорошего в том, что у тебя три проблемы одновременно? – сказал он.

– Нет.

– Ничего. – Он повернулся. – Пойдём дальше.

К полудню они прошли ещё четыре точки. Все – в инженерных тоннелях северного и восточного блоков, все – по одной и той же схеме: биологически активные микроорганизмы в фиксирующем слое вокруг металла, направленная кислотная активность, разъедание строго внутрь. Ни одна из точек не была критической сама по себе – ни одна из них не давала немедленного коллапса. Вместе они образовывали паттерн, который давал коллапс через пять дней.

Рин деактивировала каждую. Это работало.

Проблема была в масштабе.

– Двести восемьдесят четыре фланца, – сказала она Томасу в конце четвёртой точки, когда они выбрались из тоннеля и стояли в коридоре, глотая нормальный воздух после спёртого кислотного запаха тоннеля. – Я могу деактивировать. Но не все сразу. И я не знаю, сколько их там. Мы нашли десять точек. Может быть, их двадцать. Может быть, пятьдесят.

– Может быть, во всех двухстах восьмидесяти четырёх.

– Маловероятно – им нужен питательный субстрат для размножения. Но в критических девяноста одном – вполне возможно. – Рин прислонилась к стене. Биолюминесцентный свет пульсировал рядом с ухом, и она чувствовала сквозь стену ритм станции – ровный, пока ровный. – Нам нужен другой подход. Не точечная деактивация. Иммунный паттерн для всей биомассы фиксирующего слоя.

– Можешь сделать?

– Теоретически – да. Я могу транслировать через БЭИ паттерн «не принимать эти организмы как свои» на весь фиксирующий слой сразу. Иммунная реакция встроится в биомассу, она начнёт вытеснять агентов сама.

– Почему «теоретически»?

– Потому что фиксирующий слой охватывает всю станцию. Транслировать иммунный паттерн на весь объём одновременно – это как кричать в большой комнате вместо того, чтобы разговаривать с одним человеком. АТФ-запрос будет значительным. – Она посмотрела на руки – они были в норме, ничего необычного. – И мне нужны точные данные о паттерне агентов, чтобы создать правильный иммунный отклик. Для этого нужна лаборатория.

– Юн?

– Юн.

Лаборатория встретила её белым электрическим светом и запахом озона – после кислотного смердения инженерных тоннелей это было почти приятно. Юн была там, разумеется, в той же позе, с теми же тремя голографическими проекциями, только сейчас одна из них показывала что-то новое – не кривые морфогенеза, а трёхмерную структуру, вращавшуюся в пространстве проекции медленно и методично.

Рин остановилась у порога.

– Что это? – спросила она.

– Это хороший вопрос. – Юн не обернулась. – Подойди.

Рин подошла. Структура на проекции была красивой – она снова заметила это как что-то нежелательное, как в первый раз с паттерном на коже. Ветвящаяся, с симметриями нескольких порядков, пульсирующая в медленном ритме, который ни на что привычное не был похож.

– Это данные с гидрофонов и биоэлектрических зондов за последние сутки, – сказала Юн. – Я обрабатывала ночью. Вот это – — она указала на центральную ось структуры – это базовая единица. Что-то вроде… слога. Он повторяется в сигнале с частотой примерно раз в двенадцать минут. С вариациями, но узнаваемо.

– Слог.

– Это метафора. Не утверждаю, что это язык в лингвистическом смысле. Утверждаю, что это структурированные единицы, которые повторяются с определённой периодичностью и изменяются по определённым правилам. – Юн наконец повернулась. – Рин, это не шум. Это паттерны. Морфогенетические паттерны, идущие снизу, – организованные, не случайные, с внутренней логикой, которую я пока не понимаю, но вижу.

– Откуда снизу?

– Глубже, чем доходят наши зонды. Тридцать километров – это предел нашего оборудования. Сигнал идёт из зоны, куда мы не добирались. – Юн встала, прошла к боковому столу, вернулась с планшетом. – Смотри. Вот этот паттерн – — она вывела на планшет фрагмент структуры – я видела раньше. Три недели назад, один раз. Потом – снова вчера ночью. Потом – сегодня утром. Он нарастает по частоте. Это не случайность.

– Что он означает?

– Не знаю. – Юн произнесла это без раздражения – просто как границу знания. – Но я могу сказать, что это не означает. Это не технологический артефакт. Это не отражение наших собственных сигналов от геологических структур. Это не сезонная биохимическая активность, с которой мы работаем последние восемь лет. Это что-то новое. – Пауза. – Или что-то очень старое, что стало активным.

Рин смотрела на трёхмерную структуру в проекции. Вращалась. Пульсировала. Красивая чужой красотой, которую она не умела назвать иначе.

– Юн, – сказала она. – Мне нужна помощь с образцами.

Она объяснила про спящих агентов – быстро, точно, без лишних слов. Юн слушала, не перебивая, только один раз прищурилась – когда Рин дошла до «через обновления шаблонов».

– Три месяца, – сказала Юн.

– Три месяца.

– Три месяца назад ускорился дикий морфогенез. Три месяца назад появился структурированный сигнал. Три месяца назад была поставка шаблонов с агентами. – Юн вернулась к своим проекциям. – Это одна точка во времени, Рин.

– Я знаю.

– Это не три отдельные проблемы.

– Я знаю.

– Хорошо. – Юн уже двигала руками над голографическим интерфейсом, перестраивая данные. – Образцы – давай. Мне нужно часа три на идентификацию паттерна агентов. После этого смогу сказать, насколько реалистичен твой иммунный подход.

Рин дала образцы – три небольших фрагмента биомассы из фиксирующего слоя, которые они с Томасом срезали специальным инструментом в последней точке. Юн взяла их без лишних движений, поместила в биореактор.

– Пока идентифицирую, – сказала Юн, – смотри на это.

Она вывела на центральную проекцию новую структуру – не ту, что была раньше. Другую: меньше, проще на первый взгляд, но Рин увидела сразу, что «проще» было обманчивым.

– Это паттерн, который я выделила из сигнала три дня назад, – сказала Юн. – До прорыва «Дельты». Я не показывала тебе, потому что ещё обрабатывала. Вот смотри – — она увеличила один фрагмент – это структура заплатки. Не вся – только часть. Тот чужой участок, который ты нашла.

Рин смотрела.

Это было точное совпадение. Не приблизительное, не «похожее» – точное. Паттерн, который она нашла в заплатке через БЭИ-сканирование, был фрагментом структуры глубинного сигнала. Один к одному.

– Ты уверена?

– Я провела идентификацию трижды. – Юн сняла очки. – Да.

– Это значит, что…

– Это значит, что сигнал, который идёт из глубины, содержит морфогенетические решения. Конкретные, применимые. И одно из этих решений – именно то, которое нашлось в твоей заплатке. – Юн надела очки обратно. – Рин, это не случайная совместимость. Сигнал содержит именно те паттерны, которые применимы к нашей биомассе. Он написан на нашем языке. Или наш язык произошёл от него.

– Морфоинженерия базируется на биоэлектрических принципах, которые являются универсальными для живой ткани.