Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 13)

– Именно. Может быть, то, что мы называем «шаблонами», – это маленький словарь из очень большого языка, который существует внизу уже несколько миллионов лет.

Рин молчала.

За окном лаборатории – в иллюминаторе, который здесь, в центральной секции, выходил не наружу, а в общий коридор с его биолюминесцентным пульсированием – кто-то прошёл. Быстро, целенаправленно. Технический персонал. Обычный день станции, продолжающийся поверх всего, что она знала теперь.

– Мне нужно попробовать, – сказала Рин.

– Что попробовать?

– Прочитать сигнал через БЭИ. Ты говорила об этом три дня назад – что я единственный человек, у которого есть прямой доступ к биоэлектрическому сигналу через интерфейс. Если ты права, и там есть структурированные паттерны – я должна попробовать их прочитать.

Юн смотрела на неё долго. Потом:

– Ты была в аварийном морфинге три дня назад. Ты работала по инженерным тоннелям сегодня утром. Твой АТФ-резерв…

– Достаточен для пассивного сканирования. Я не буду транслировать. Только принимать.

– Пассивное сканирование не существует для БЭИ.

– Существует режим минимальной трансляции. Я транслирую базовый «живой» сигнал – присутствие, не команду. И смотрю, что приходит в ответ.

– А если придёт то, чего ты не ожидаешь?

– Тогда ты это запишешь.

Юн помолчала ещё.

– Ладно. Но я хочу полный мониторинг твоих биоэлектрических показателей во время. Малейшее отклонение – ты прекращаешь. – Она уже тянулась за мониторинговым браслетом. – И я хочу, чтобы ты сидела, а не стояла.

– Почему?

– Потому что если ты упадёшь, будет труднее.

Рин не стала спорить.

Она сидела в рабочем кресле у лабораторного стола – не самое удобное место, спроектированное под работу, а не под отдых, – с мониторинговым браслетом на левом запястье и БЭИ-манжетом на правом. Юн настроила принимающую аппаратуру: четыре зонда на поверхности стола, которые должны были улавливать биоэлектрические поля в диапазоне, выходящем за пределы стандартного мониторинга. Они не были рассчитаны на это. Юн их перенастроила за двадцать минут, что было, насколько Рин понимала, довольно хорошим результатом.

– Готова? – спросила Юн.

– Да.

– Ты можешь остановиться в любой момент.

– Знаю.

– Если ты скажешь «всё нормально», когда не всё нормально, я приму это за ненормальное.

– Я не скажу «всё нормально».

– Я знаю. Поэтому я и сказала.

Рин закрыла глаза.

Активировать режим минимальной трансляции – это было похоже на то, чтобы говорить очень тихо в большом тёмном помещении. Ты не кричишь. Ты просто даёшь знать, что ты здесь. Биоэлектрический «шёпот» – присутствие живой ткани, без команды, без паттерна, только базовый сигнал существования. Всё живое делает это постоянно. Люди просто не слышат это без интерфейса.

Рин слышала.

Первые тридцать секунд – стандартная картина. Биомасса лаборатории вокруг: стены, оборудование, биореакторы. Всё это давало фоновый биоэлектрический шум – ровный, привычный, как тихий гул вентиляции. Она его воспринимала автоматически, не вслушиваясь, как воспринимают фоновые звуки в знакомом помещении.

Потом она начала слушать глубже.

Это требовало другого качества внимания – не направленного, не ищущего конкретного объекта, а открытого. Расширить диапазон восприятия через интерфейс, убрать фильтры, которые обычно стояли, чтобы не перегружать сознание. Рин делала это осторожно, по шагу – убрала один фильтр, подождала, убрала второй. Мир через интерфейс стал немного громче, немного сложнее.

Стены «говорили» – она это знала всегда, просто обычно не слушала весь разговор. Сейчас слушала. Биомасса Тидуотера была сложной сетью коллективных вычислений: каждая секция поддерживала связь с соседними, координировала температуру, газообмен, структурное напряжение. Это был живой язык – не человеческий, но не чужой. Она работала с ним восемь лет.

И поверх него – что-то ещё.

Рин остановилась.

Оно было тихим. Намного тише, чем она ожидала, – не сигнал, не трансляция в привычном смысле, а скорее лёгкий фоновый тон, постоянный. Как гул очень далёкого механизма, который слышен только тогда, когда всё остальное замолкает. Она убрала ещё один фильтр.

Тон стал отчётливее.

Он шёл снизу – это она чувствовала однозначно, не потому что у неё было представление о направлении в биоэлектрическом пространстве, а потому что тон приходил через биомассу стен, которые уходили вниз, в пол, в опорные конструкции, а те – в основание станции, а основание – в европейский лёд, а лёд – в океан.

Рин дышала ровно.

Тон был структурированным. Юн была права: это был не шум. В тоне были повторения – не случайные, не равномерные. Паттерны, которые появлялись, изменялись, исчезали и появлялись снова в изменённом виде. Как тема в музыке, которую варьируют: узнаваемое ядро, бесконечные вариации. Она видела структуру, но не понимала её.

Попробовала выделить «базовую единицу», о которой говорила Юн.

Это потребовало усилия. Не физического – ментального, и ментальное через интерфейс ощущалось физически: покалывание в висках, лёгкое жжение в основании черепа, где манжет стыковался с нервными окончаниями. Рин держала внимание – не давила, не искала, просто держала открытым, давая сигналу оформиться в её восприятии.

И в какой-то момент – выделилось.

Она увидела его: базовая единица, повторяющаяся каждые примерно двенадцать минут, как сказала Юн. Маленькая, чёткая, с несколькими внутренними уровнями. Рин удерживала её в восприятии – осторожно, не анализируя, просто наблюдая.

И оно заметило, что она смотрит.

Это было не мысль и не ощущение в обычном смысле – это было изменение в паттерне. Базовая единица сигнала изменилась в тот момент, когда Рин выделила её в своём восприятии: стала чуть ярче, чуть отчётливее. Как будто кто-то там, внизу, повернулся в её сторону.

Рин не успела решить, что делать с этим наблюдением.

Сигнал пришёл.

Не тихо, не постепенно – он пришёл одним импульсом, через весь интерфейс сразу, через биомассу стен, через манжет, через нервные окончания, прямо в то место в сознании, которое обычно занимали морфологические команды. Он был не болезненным и не пугающим. Он был просто очень большим – как если бы ты открыл дверь в маленькую комнату и обнаружил за ней пространство без видимых границ.

По всему телу – покалывание. Каждая клетка кожи, каждый мышечный волокнистый пучок, каждое нервное окончание – одновременно, в долю секунды, как лёгкий электрический разряд, который не жжёт, а просто указывает: ты здесь, ты живая, ты – это паттерн.

Рин открыла глаза.

Её правая рука менялась.

Она смотрела на неё – две секунды, три – и не могла остановить то, что видела. Пальцы двигались: не сгибались, не разгибались, а именно двигались – форма менялась. Тонкие перемены, видимые только тому, кто знал, как выглядит нормальная рука: пропорции немного смещались, суставы становились чуть гибче, чуть более многоугольными. Кожа на тыльной стороне ладони – покрывалась тем же рисунком, который был на предплечье пять дней назад. Паттерн. Ветвящийся. Красивый.

– Рин.

Голос Юн. Ровный, не испуганный.

Рин потянулась сознанием к интерфейсу – аварийное закрытие, все фильтры обратно, обрыв связи с сигналом. Импульс прошёл через манжет обратно – болезненно, как выдернуть иглу, только изнутри. Она сжала зубы.

Рука остановилась.

Рин смотрела на неё. Суставы возвращались к норме медленно, секунда за секундой, как ткань, которую отпустили после растяжения. Паттерн на коже бледнел. Через минуту – рука выглядела обычно. Почти обычно.

– Сколько? – спросила она.

– Три секунды. – Юн стояла рядом, смотрела на браслет. – Биоэлектрические показатели ушли за пределы моего мониторинга на три секунды. Потом вернулись. – Она посмотрела на Рин. – Ты почувствовала, что произошло?

– Да.

– Ты потеряла контроль?

– Нет. – Рин помолчала. – Я не теряла. Я просто не успела среагировать достаточно быстро. Это… – она подбирала слово, – это быстрее, чем я ожидала.

– Я записала паттерн. – Юн уже смотрела на данные с зондов. – Всё, что прошло через твой интерфейс. Рин.

– Что?