Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 7)

Она искала. Через интерфейс – медленно, методично, отсекая хаотичные сигналы, нащупывая ритм. Там, на краю повреждённой зоны – пять-шесть клеток, которые ещё держали правильный паттерн. Они были как якоря в шторм. Рин нашла их, установила контакт, и от этого контакта начала разворачивать управляющий сигнал – не широко, а тонко, от клетки к клетке, как прокладывают кабель.

Чужой сигнал снаружи давил.

Рин давила обратно.

Это была не техническая работа – это было физически. Через интерфейс – через её собственную нервную систему, которая транслировала биоэлектрические команды, – конкурирующий сигнал ощущался как сопротивление, как если бы она пыталась согнуть что-то, что упирается. Мышцы предплечий напряглись – не от нагрузки, а рефлекторно, тело интерпретировало ментальное усилие как физическое. Она позволила им напрячься. Это помогало сосредоточиться.

Десять секунд.

Семьдесят осталось.

Секунды с одиннадцатой по тридцать пятую – формирование.

Рин установила контроль над краями пробоины. Ткань вокруг – ещё живая, ещё реагирующая, – начала откликаться на её сигнал. Она транслировала целевой паттерн: «закрыть, уплотнить, создать давление изнутри наружу». Не сложная задача для живой ткани в нормальных условиях. В нормальных условиях клеточный коллектив вычислил бы путь к этой форме за несколько секунд.

Но было минус два.

Клетки двигались медленно – на сорок процентов медленнее, чем она рассчитывала, хотя она уже учла это в расчётах, и всё равно медленнее. Холод замедлял не только метаболизм – он замедлял электрохимические реакции, через которые клетки общались друг с другом. Её управляющий сигнал доходил до адресатов с задержкой, как голос в очень толстых стенах.

И при этом давление снаружи продолжало расти.

Вода сквозь пробоину шла уже не тонкой струёй – шире, мощнее. Рин почувствовала её на руках: ледяная, обжигающая холодом, с запахом серы и чего-то органического, незнакомого. Она не убрала руки. Руки держали контакт со стеной, и контакт был важнее, чем температура.

Её левая рука начала неметь на семнадцатой секунде.

Она зафиксировала этот факт и продолжила работу.

– Рин, – сказал Дэв, – малые пробники активизировались. Я держу двух. Третий идёт к «Гамма-3». Мне не хватит конструктов.

– «Гамма-3» – потом. Держи «Дельту».

– У меня два конструкта на «Дельте» и один на…

– Держи «Дельту». – Коротко, жёстко. – Если «Дельта» пойдёт, «Гамма-3» уже неважна.

Молчание в коммуникаторе. Потом: – Понял.

На тридцать пятой секунде заплатка начала расти.

Рин почувствовала это как облегчение, которое не позволила себе прожить: клетки у края пробоины начали делиться, двигаться к центру, выстраиваться в структуру. Медленно – слишком медленно – но двигались. Она наращивала управляющий сигнал, держа в голове сразу два параллельных паттерна: один – для формирования заплатки, второй – для подавления чужого сигнала снаружи. Два одновременных паттерна – норма для морфолога первого класса, и всё равно это было похоже на то, чтобы одной рукой писать, а другой решать задачу в уме.

АТФ горел.

Она это чувствовала – не как усталость, а как жжение. Морфинг брал энергию из клеток её собственного тела, из запасов, которые она с вечера пополнила плотным ужином именно на случай аварийной работы. Три тысячи килокалорий в запасе, полторы из которых она уже потратила на обычный рабочий день. Сейчас аварийный морфинг тянул из остатка, и она чувствовала это как пустоту – не голод, что-то глубже голода, более фундаментальное. Как будто внутри что-то выкачивали.

Она не думала об этом.

Сорок секунд.

Пятьдесят осталось.

– Снаружи давление растёт, – сказал Дэв. – Крупный активирует что-то. Я вижу через конструктов – он меняет форму. Выдвигает структуры. Рин, он как будто… формирует буровые органы. Прямо сейчас. Прямо у «Дельты».

Адаптируется в реальном времени.

За минуты.

Юн говорила – три месяца назад скорость морфогенеза стала экспоненциальной. Вот оно. Живое. Снаружи стены. Существо, которое пришло к периметру, обнаружило слабое место – каким образом оно вообще нашло слабое место? – и теперь на ходу вырабатывало инструменты для его разработки.

Стена «Дельты»: пятьдесят один процент структурной целостности. На экране запястья.

– Дэв. Атакуй крупного.

– Я говорю тебе – он слишком большой для прямого…

– Не подавляй. Отвлекай. Конструкты в его поле зрения. Пусть переключится с меня на них.

Пауза. Потом: – Это их угробит.

– Вероятно. Сделай это.

Ещё пауза, короче.

– Стая.

Это было его слово для «выдвигаемся».

На сорок восьмой секунде стена начала проигрывать.

Заплатка росла, но чужой сигнал снаружи усилился – Рин почувствовала это сразу, как только дикая форма снаружи переориентировалась с нарастания давления на прямое биоэлектрическое воздействие. Это была атака другого уровня: не механическая, а биохимическая, как вирус, как инфекция, – существо транслировало паттерн, разрушающий связи между клетками ткани.

Клетки под её руками начали реагировать на чужой сигнал.

Это было то, о чём говорила Юн: организм с нейронной сетью, координирующей колониальные решения. Существо не просто давило – оно разговаривало с тканью стены на её собственном языке. И ткань слушала, потому что ткань не могла не слушать – у неё не было иммунного паттерна против этого конкретного сигнала.

Рин выставила иммунный блок.

Это стоило ей треть АТФ-бюджета за три секунды.

Иммунный блок – это не защита, это перекрытие. Она транслировала поверх чужого сигнала свой, более сильный, создавая помеху – как заглушить чужое радио, врубив своё на полную мощность. Это работало. Чужой сигнал продолжал идти, но клетки теперь получали её сигнал громче и откликались на него. Заплатка снова начала расти.

Ценой: она чувствовала, как тело сжигает резервы. Жжение из абстрактного стало конкретным – в мышцах рук, в груди, в голове. Лёгкое головокружение. Она знала, что это такое. Это было предупреждение, а не катастрофа.

Пятьдесят пять секунд.

Заплатка перекрыла треть пробоины.

Снаружи – удар. Физический, механический: дикая форма нашла буровой орган – или то, что стало буровым органом за последние три минуты, – и ударила по стене. Волна прошла сквозь ткань, сквозь ладони Рин – как если бы кто-то ударил молотком по металлу, который ты держишь. Руки не отпустила.

Где-то позади неё кто-то закричал.

– Всем сидеть! – Это было направлено не в коммуникатор, а в пространство секции, громко, без повышения интонации – просто голос, который не предполагает возражений. – Не двигаться от центра!

Удар снаружи ещё раз. Сильнее.

Стена «Дельты»: сорок семь процентов.

– Дэв, – сказала она сквозь зубы, – конструкты.

– Они там. Крупный отвлёкся. Рин, он… он перестраивается на ходу. Я такого не видел. Он меняет форму в ответ на каждое движение стаи. Мои конструкты атакуют, он адаптируется, они атакуют иначе, он адаптируется снова. Это… это диалог. Он с ними разговаривает.

– Сколько у тебя осталось?

Пауза.

– Двое. Один потерян при первом контакте.

– Держи.

Шестидесятая секунда.

Заплатка перекрыла две трети пробоины. Вода шла через оставшуюся треть – уже не слабее, а сильнее, потому что давление перераспределилось на меньшую площадь. Рин промокла по плечи – ледяная вода пропитала рабочий костюм, и теперь холод был не просто в ладонях, а везде, и тело начало реагировать на него – мелкая дрожь в мышцах, рефлекторная, которую она пока контролировала.

Дрожь в мышцах – это был сигнал. Тело говорило: ещё пять минут при такой температуре, и начнётся снижение когнитивной функции. Сначала замедлится реакция, потом – способность удерживать сложные паттерны в рабочей памяти.

Двадцать секунд. Осталось закрыть треть пробоины.

Она посчитала: нужно сорок секунд при нормальной скорости. Есть двадцать.