Эдуард Сероусов – Мнемон (страница 17)
Огун достал из кармана блокнот отца. Потрёпанный, маленький, обложка – потемневшая кожа. Открыл на последней читаемой странице. Координаты – столбик цифр, написанных рукой, которая уже начинала дрожать. Отметки рельефа. И фраза – та самая:
Огун закрыл блокнот. Убрал в карман.
Четыре дня.
Наушник пискнул. Не внутренний канал – внешний. Администрация базы.
– Майор Огун, служба безопасности «Шеклтона». Сержант Дэвис. Прошу вас пройти в административный модуль для верификации полётного журнала. Стандартная процедура.
Стандартная процедура. Огун знал голос Дэвиса – нормальный парень, охранник, бывший морпех, играл в шахматы в столовой по четвергам. Он не был человеком Фелла. Но запрос на верификацию полётного журнала – за три года на базе Огун получал его дважды. Обычно – раз в полгода. Внеочередной запрос означал, что кто-то попросил Дэвиса проверить, и этот кто-то мог быть Феллом, а мог быть совпадением, и разница между этими вариантами была разницей между четырьмя днями и нулём.
– Принял, – сказал Огун. – Через тридцать минут.
– Спасибо, майор.
Канал закрылся. Огун стоял, рука на блокноте в кармане. Фелл. Если Фелл запросил журнал – он ищет отклонение от маршрута. То самое отклонение на двенадцать километров полгода назад, когда Огун пролетел мимо координат отца и потерял связь на сорок секунд. Отклонение, которое он списал на «ошибку навигации» и которое никто не проверил. До сих пор.
Четыре дня. Может быть – меньше.
Космопорт Бока-Чика, Техас. День 12, 22:00.
Рита стояла в очереди на посадку и думала о том, что космос начинается не с неба, а с металлоискателя.
Досмотр был стандартным – медицинский сканер (давление, пульс, температура), проверка документов (ESA-значок, выданный Ридом, выдержал), рентген багажа (планшет, одежда, блокнот). Офицер безопасности – молодой, скучающий, с эмблемой SpaceX на рукаве – пропустил её, не задав ни одного вопроса. Рита подумала: самый дорогой билет в истории человечества – четыре миллиона долларов за место, если считать по себестоимости, – и процедура посадки отличается от авиарейса только тем, что тебе измеряют давление и просят расписаться в форме «Согласие на риск (космос)».
Она прошла через терминал – длинный коридор с панорамным окном, за которым на стартовой площадке стоял корабль. «Арес-11». Высокий, узкий, белый с чёрной маркировкой, на платформе «Starship Block 5» – тот же силуэт, что Рита видела на фотографиях с первых коммерческих рейсов, только этот был грузо-пассажирский, с дополнительной секцией на носу. Вокруг – прожектора, техники, пар от криогенного топлива – облака метана и кислорода, белые, плотные, стелющиеся по бетону, как туман.
Рита остановилась у окна. Смотрела. Корабль, который через три часа поднимет её с поверхности Земли и за три дня доставит на Луну. Четыреста тысяч километров вакуума, радиации и холода между ней и тем, что ждёт. Между ней и Мнемоном.
Она тронула лицо. Пальцы на скуле. Щека. Кожа. Тепло.
Телефон завибрировал. Варгас.
Она отошла от окна. Приняла вызов. Голос Варгаса – быстрый, без гладкости, без ритма, как будто отрепетированная речь наконец сломалась и под ней обнаружился живой, испуганный человек:
– Рита, слушай. «Хранители» нашли наш узел связи в Мельбурне. Ретрансляционный хаб – через него шли все зашифрованные каналы с Луной. Они его отключили. Мы теряем Анну – она была на связи через Мельбурн, теперь она отрезана, и если они вычислят её по трафику…
– Варгас.
– …у нас нет шести месяцев. Слышишь? Нет шести месяцев, о которых говорил Янсен. Нет шести недель. Фрагмент «фонит», они нас найдут по излучению, это вопрос дней. Мельбурн – это начало. Они сворачивают нас.
– Варгас.
– Что?
– Я в Бока-Чика. Старт через три часа. Я лечу.
Пауза. В телефоне – шорох, дыхание, далёкий звук мотора. Варгас был в машине. Ехал куда-то. Бежал.
– Что бы ты ни делала на Луне, – сказал он, и голос стал тише, и в тишине – тяжесть, которую Рита слышала впервые: не идеолога, а человека, понимающего, что его план рушится и что он ничего не может с этим сделать, – делай это быстро.
Связь оборвалась.
Рита стояла в терминале космопорта Бока-Чика. За стеклом – корабль, окутанный парами криогена. Над ним – небо, тёмное, ноябрьское, техасское. За небом – Луна, невидимая за облаками, но существующая с той безразличной определённостью, с которой существуют физические тела: масса, орбита, гравитация. И на ней – человек, который ждал. И объект, который транслировал.
Из динамиков терминала – голос, механический, безразличный:
– Пассажирам рейса «Арес-11» просьба пройти в посадочную зону. Обратный отсчёт – три часа.
Рита убрала телефон. Подняла сумку. Пошла к посадочной зоне.
Три часа до старта. Три дня до Луны. И город, который горит за закрытыми веками – каждый раз, когда она моргает.
Часть II: Серая зона
Глава 6: Транзит
Транспортный корабль «Арес-11», низкая околоземная орбита → транслунная инъекция. День 13, 01:17.
Перегрузка пришла не сразу.
Сначала – вибрация. Тело Риты вжалось в ложемент, ремни врезались в плечи и бёдра, и корабль задрожал – не той мелкой тряской, к которой можно привыкнуть, а глубокой, утробной, как будто что-то огромное просыпалось под ней, и позвоночник стал частью этого пробуждения. Двигатели. Девять «Рапторов» по двести тридцать тонн тяги каждый. Рита знала цифры, потому что готовилась, потому что Рита всегда готовилась, – но цифры не описывали ощущение.
Потом – звук. Не рёв – рёв подразумевает что-то животное, узнаваемое. Это был гул, низкий, всепроникающий, заполнивший капсулу до краёв и отменивший все остальные звуки, включая её собственное дыхание, включая стук крови в ушах. Гул проходил через кресло, через кости, через зубы. Рита сжала челюсти и почувствовала, как вибрация отдаётся в пломбе верхней шестёрки – мелким нестерпимым зудом, который нельзя было остановить.
Потом – вес.
Три и две десятых G. Сто два килограмма – на грудной клетке. Рита весила шестьдесят три килограмма на Земле; при 3,2 G – двести один. Два центнера, вдавливающие тело в ложемент. Дыхание стало работой: диафрагма не поднималась, рёбра не расходились, каждый вдох – усилие, как поднятие штанги грудью. Рита дышала поверхностно, часто, как учили на брифинге: не глубоко, а часто, четырнадцать вдохов в минуту, не задерживать, не бороться.
Зрение сузилось. Кровь уходила из головы – вниз, к ногам, и мир стал туннелем: центр ясный, периферия – серая, как старая фотография. Противоперегрузочный костюм сжимал ноги и живот, выталкивая кровь обратно к мозгу, но недостаточно быстро, и Рита чувствовала, как серые края наступают на центр, как поле зрения схлопывается, как сознание становится узким лучом, направленным на единственную точку – индикатор перегрузки на потолке капсулы: 3,2 G. 3,1. 3,2. 3,3.
Четыре минуты. Рита считала. Тридцать секунд. Сорок пять. Минута.
На девяностой секунде она потеряла сознание.
Не надолго – секунда, может две. Серый туннель схлопнулся в точку, точка погасла, и Рита провалилась.
Она не была в капсуле.
Она была – где? Не в кресле. Не в костюме. Не в корабле. Она была в чём-то жидком, тёплом, плотном – не вода, гуще, солёнее, с давлением, распределённым равномерно по всему телу, – и давление росло, и вокруг был звук, не гул двигателей, а ритмичный, пульсирующий, живой, как сердцебиение чего-то огромного, и она поднималась – нет, её поднимали, – вверх, сквозь толщу, сквозь давление, и над ней – не небо, а мембрана, полупрозрачная, пульсирующая тем же ритмом, и за ней – свет, оранжевый, тройной.
Запуск. Не ракеты – чего-то другого. Биологического. Она была внутри чего-то, что выталкивало её из океана в пространство, и перегрузка была не механической – органической, давление жидкости, мышечное сокращение, ритм, согласованный с тысячами других ритмов, – и она не боялась, потому что это не было падением. Это был подъём.
Мембрана лопнула.
Вакуум.
Рита открыла глаза. 3,1 G. Потолок капсулы. Индикатор. Две секунды. Она была без сознания две секунды.
Но в этих двух секундах – не сон, не галлюцинация. Воспоминание. Чужое. Запуск с чужой планеты, из чужого океана, в чужой вакуум. Кто-то – не человек, не с Земли – помнил этот момент, и Мнемон записал это воспоминание, и фрагмент в контейнере в Колорадо передал его Рите, и теперь, в момент перегрузки, когда мозг был на грани отключения, мозг подставил чужую память вместо пустоты.
Рита дышала. Часто. Поверхностно. 3,0 G. 2,8. 2,4. Перегрузка снижалась. Отсечка первой ступени прошла минуту назад – Рита не заметила, она была в океане. Вторая ступень работала мягче: 1,8 G, потом 1,2, потом невесомость ударила, как обрыв лифтового троса.
Ноль.
Невесомость не была лёгкостью. Невесомость была падением.
Рита висела в ложементе, пристёгнутая ремнями, и её тело не понимало, что происходит. Вестибулярный аппарат – трёхканальный гироскоп во внутреннем ухе – посылал сигнал: «Падаем». Желудок посылал сигнал: «Падаем». Проприорецепторы – датчики в мышцах и суставах – посылали: «Нет опоры». Мозг складывал сигналы и приходил к единственному выводу: свободное падение.
Рита знала, что это – орбита. Что она не падает, а летит вокруг Земли со скоростью семь и восемь десятых километра в секунду, и центробежная сила уравновешивает гравитацию, и физически ей ничего не грозит. Знание не помогало. Тело не разговаривало с мозгом на языке орбитальной механики. Тело разговаривало на языке рвотного рефлекса.