Эдуард Сероусов – Милосердие (страница 8)

— Сто человек, — сказала Сара.

— Сто восемнадцать, — поправил Маттео. — Я считал.

— Из них верующих?

Маттео посмотрел на неё с мягким выражением человека, которому задают вопрос, смешной своей самоочевидностью.

— Около трети. Может, сорок процентов.

— Остальные?

— Остальным нужен был ритуал. Не бог. Ритуал — это когда делаешь что-то вместе, в одно время, с пониманием, что все делают то же самое по той же причине. Это отдельная потребность. — Он помолчал. — Когда умирают люди, которых нельзя похоронить, потому что они не совсем умерли — нужен ритуал тем более.

— Ты назвал это «служба для мёртвых».

— Я назвал это «служба для тех, кого мы не можем проводить». Слово «мёртвые» употребил кто-то из слушателей, не я. Но они правы по существу. — Он поставил кружку. — Тело без сознания — это не человек в том смысле, который мы придаём слову. Сознание — это то, что мы имеем в виду, когда говорим «человек». С теологической точки зрения это проблема, с которой я пока не справляюсь.

— Ты будешь продолжать служить?

— Каждую неделю. Если вы не против.

Сара подумала секунду. Сто восемнадцать человек, которые нашли способ не сойти с ума через совместный ритуал — это был актив. Маттео предоставлял психологическую инфраструктуру, на которую не нужно было тратить ресурсы.

— Не против, — сказала она.

Маттео смотрел на неё с тем же мягким выражением.

— Вы думаете о психологической стабильности бункера, — сказал он. Не осуждая — констатируя.

— Да.

— Это хорошо. Плохо, что вы это сказали вместо чего-то другого.

Сара помолчала секунду.

— Вместо чего?

— Например: «Я рада, что люди нашли место, где можно горевать.» Это тоже было бы правдой.

— Это тоже правда.

— Знаю. — Маттео взял кружку снова. — Я просто замечаю, какую правду вы называете первой.

Сара ушла из его комнаты с ощущением, которое не очень умела называть, — что-то вроде того, как чувствуешь себя после того, как сказал человеку, что лжёт, и он ответил: «Да, я знаю». Не обиделся. Не согласился всё переделать. Просто сказал «я знаю» — и от этого стало хуже, чем если бы он рассердился.

Попытки связи с Хранителями она вела каждые шесть часов с первого дня.

Это была её работа. Переговорщик без оппонента за столом — это ещё не переговорщик без работы. Работа состояла в том, чтобы создать оппонента. Или хотя бы условия, при которых оппонент мог бы появиться.

Все доступные частоты. Все протоколы — стандартные, нестандартные, экспериментальные. Все языки. Математические последовательности, которые теоретически должны были быть распознаны любым разумным существом с пониманием числовых систем. Закодированные версии трансляции самих Хранителей — зеркало сигнала обратно в сторону кораблей. Сигналы, имитирующие паттерны нейронных сетей, на случай если они реагировали только на нейронный формат данных.

Молчание.

Не помехи, не заглушение — просто молчание, как будто в ту сторону, куда она посылала сигналы, не было никого. Или был кто-то, кому не было смысла отвечать.

Это была единственная ситуация в её карьере, когда молчание не было данными. Обычно молчание — это позиция, отсутствие ответа — это ответ, и опытный переговорщик умеет читать паузы так же хорошо, как слова. Но здесь молчание могло означать что угодно: они не слышат, они слышат и не хотят отвечать, они слышат и не понимают, они слышат и уже приняли решение, которое не требует ответа.

Сара сидела у связного терминала после очередного сеанса и смотрела на плоскую линию статуса: Нет ответа. Нет ответа. Нет ответа.

Восемнадцать дней.

Потом коммуникационный узел принял сигнал.

Это было не от Хранителей.

Это пришло с ретранслятора на высокой орбите — один из военных спутников связи, уцелевший потому, что никого не обнулять на спутниках не было смысла. Сигнал слабый, с задержкой и характерными искажениями дальней связи. Голос — женский, чёткий, с лёгким американским акцентом.

— Семёрка, если вы принимаете — это полковник Диана Рэй, орбитальный командный пост «Олимп-7», Марс. Мы получили ваши данные — кодировка подтверждена. Передаю обновление статуса.

Сара нажала запись.

— Общее население марсианских колоний на дату передачи — триста сорок две тысячи человек. Из них в защищённых шахтных зонах глубиной более восьмисот метров — около восьмидесяти тысяч. Это «Олимп-7» и «Элизиум-Глубокая». Остальные — в куполах на поверхности или на глубинах, недостаточных для защиты.

Пауза. В паузе слышалось что-то — не static, не эхо, что-то ещё, что Сара не сразу идентифицировала. Потом поняла: дыхание. Человек говорил и держал паузу, и в паузе было дыхание — ровное, контролируемое, как у людей, которые умеют держать себя.

— По вашим данным о пороге восьмисот метров осадочных пород — защищены только Олимп и Элизиум. Это восемьдесят тысяч из трёхсот сорока двух. Остальные — недостаточно глубоко.

Сара подсчитала: двести шестьдесят две тысячи человек на поверхности Марса. В куполах из углеродного поликарбоната и алюминиевого сплава. Под небом, к которому флот ещё не добрался — потому что флот занят здесь.

— Совет колоний рассматривает три варианта. Первый — глухая оборона, запечатать шахты, ждать. Второй — попытка прямого контакта с Хранителями через радиотелескоп. Третий — послать зонд к ближайшему кораблю с предложением переговоров.

Пауза длиннее предыдущей.

— Третий вариант — мой. Совет голосует через шесть часов. Если я отправлю зонд — и если Хранители отреагируют — вы узнаете по данным телеметрии. Если не узнаете — значит, зонд не вернулся. Или — ретранслятор отключён. Или значит, что нас уже нет.

Статика.

— Семёрка, если вы слышите — мы не сдаёмся. Но у нас нет вашего пленника, нет ваших учёных. Нет ваших данных. У нас — триста сорок тысяч человек и красный камень. Если у вас есть план — любой план — передайте. Мы ждём.

Конец передачи.

Статика. Потом тишина — та самая, которая не была ничьей позицией.

Сара слушала запись ещё раз. Потом ещё раз. Потом сидела, не нажимая ничего, и смотрела на плоский металлический корпус терминала, на котором кто-то когда-то нацарапал что-то по-немецки: Was bleibt — «что остаётся». Может, это было граффити. Может, вопрос. Может, ответ.

Двести шестьдесят две тысячи человек в куполах.

Две тысячи — в «Семёрке».

Восемьдесят тысяч в шахтах Марса.

Итого: три hundred сорок четыре тысячи людей, о которых она знала. Которых она знала живыми — дышащими, думающими, принимающими решения о зондах и вариантах — на этой конкретной минуте этого конкретного дня. Из семи миллиардов, которые были неделю назад.

Мозг произвёл это вычисление автоматически — переговорщик считает живых и мёртвых быстро, потому что это численность сторон, а численность сторон — базовые данные для любых переговоров. Потом мозг попытался сделать следующий шаг — эмоциональный отклик на числа — и не смог. Не потому что не хотел. Потому что числа были слишком большие. Семь миллиардов не становятся чувством. Они остаются числами, и это хуже, потому что это означает, что где-то она сломана — или просто очень устала.

Она поднялась. Взяла планшет с записью. Пошла на совет.

По пути она снова прошла мимо медблока. На этот раз дверь была закрыта. Она не остановилась.

Совет ждал её через сто двадцать метров коридора, за поворотом, в комнате с вентиляцией, которая всегда дула чуть холоднее, чем нужно.

Она шла и думала: триста сорок четыре тысячи. И думала: восемь недель воды. И думала: Хранители молчат уже восемнадцать дней. И думала: я должна сегодня найти что-то, что позволит этим людям не сдаться ещё одну неделю. Потом ещё одну. Потом ещё.

Что это должно быть — она пока не знала.

Это было плохо. Но это было честно.

Она открыла дверь в зал совета.

Глава 4. Охота

Доломитовые Альпы, зона D-17, 62 км от «Семёрки». 7 апреля 2134 года, 04:40.

Разведгруппа вышла за три часа до рассвета.

Сара провожала их у аварийного выхода — не потому что так было принято, а потому что ей нужно было видеть лица. Четырнадцать человек в полевом снаряжении, с автоматами на тактических подвесах и термоочками на лбах. Нкунда — впереди, в том же снаряжении, что и остальные: без знаков различия на поверхности, без лишнего веса. Рэй — у борта машины с рюкзаком научного оборудования, сканером нейросостояния в боковом кармане и видом человека, который отчётливо понимает, что идёт не туда, куда должен идти нейрофизиолог, и всё равно идёт.

Данные разведки были трёхсуточной давности. Дрон Юки — тот, который он запускал с поверхности тоннеля раз в неделю для мониторинга периметра — поймал тепловую аномалию в секторе D-17: конфигурация сигнатуры не совпадала ни с одной базой известных объектов. Размер — семь на двадцать три метра. Температура поверхности на три с половиной кельвина выше окружающей среды. И одиночный периодический импульс — не радиосигнал, что-то другое, в диапазоне, который нейроинтерфейсы регистрировали как помеху.