Эдуард Сероусов – Милосердие (страница 7)

— После послезавтра, — добавила Сара. — Список — Пересу, передай через Юки.

Маттео за углом стола молчал. Он всегда молчал на первой части совета — инвентаризации и логистике. Его мнение появлялось потом, когда разговор переходил от «что есть» к «что делать», и появлялось тихо, как всегда тихо появляются мысли, которые меняют направление разговора.

— Лин, — сказала Сара. — Данные.

Лин встала, подключила планшет к настенному экрану. График — тот же, который Сара видела утром.

— Корреляция между уровнем нейронной интеграции и выживаемостью при обнулении без экранирования. — Лин говорила быстро, с короткими остановками на цифрах — не для драматизма, а потому что цифры требовали места. — Семь задокументированных случаев выживания без экранирования. Пятеро — без имплантов или с минимальной интеграцией. Один — базовый имплант плюс нейронная аномалия. Один — один имплант. Все остальные выжившие — под экранированием разной степени.

— Выжившие под экранированием включают людей с шестью имплантами, — добавила она, не меняя тона. — И с нулём. Экранирование нивелирует разницу. Без экранирования — разница, по-видимому, есть. Данных недостаточно.

— Вывод? — спросил Нкунда.

— Вывод: архитектура мозга — возможный фактор. Пока — гипотеза. Нужна выборка.

— Сколько времени?

— Неделя. При наличии данных с внешних бункеров.

Нкунда посмотрел на Сару. Это был его способ передать вопрос — без слов, взглядом: это что-то меняет?

— Пока нет, — ответила Сара. — Продолжаем все направления параллельно.

Это была не совсем правда, и Нкунда знал. «Все направления параллельно» означало, что пока нет консенсуса — никто ничего не останавливает, но никто ничего и не ускоряет. Это был дипломатический способ не принимать решение раньше, чем придут данные.

Маттео смотрел на экран с графиком. Потом сказал — медленно, как будто пробовал мысль на вкус:

— Семь человек на поверхности. Они живы, потому что у них иначе устроен мозг?

— Или случайность, — сказала Лин.

— Или оба варианта одновременно, — сказал Маттео.

Лин посмотрела на него с секундным раздражением — она не любила «оба варианта одновременно», потому что это был ответ, который означал отсутствие данных и не приближал к решению.

— Возможно, — сказала Лин. — Нужна выборка.

Совет продолжился. Сара записывала и слушала, и оба занятия требовали разного — запись требовала буквальности, слушание — подтекста. Нкунда говорил коротко и по делу, и это значило, что у него был отдельный план, который он ещё не озвучивал. Лин говорила с уверенностью, которая была чуть громче, чем позволяли данные, — это значило, что она немного за них беспокоилась. Маттео не говорил ничего — это значило, что он думал о чём-то, что ещё не оформилось в слова.

После совета у неё была запись со связным узла.

Юки Танака пришёл в «Семёрку» через три дня после закрытия ворот.

Его нашли часовые у аварийного входа — рано утром, в темноте, стучавшего условным кодом: три удара, пауза, два. Открыли, потому что он знал код, а код знали только курьеры внешней сети. Он был промокшим, усталым, с рюкзаком, набитым данными с четырёх внешних бункеров, и первое, что спросил, войдя внутрь: «Здесь есть горячая вода?»

Ему было двадцать семь лет, и он был самым молодым человеком на уровне минус один, а может, и во всём бункере. Худой, с тем конкретным видом усталости, который получается, когда мало спишь не несколько ночей, а несколько недель. Нос вечно немного красный — то ли от холода, то ли от аллергии. Он не объяснял.

Сара нашла его в столовой после совета — он доедал что-то из рациона с видом человека, который ест механически, потому что надо, а не потому что хочет.

— Послезавтра, — сказала она. — Выход переносится.

Юки поднял голову.

— Всё хорошо?

— Периметр. Дроны чуть ближе к входу, чем раньше.

Он кивнул — медленно, осмысленно, как кивают, когда информация важная, но привычная: в мире дронов и бункеров каждое изменение маршрута патруля было информацией, которую нужно учитывать.

— Данные из Кассини нужны?

— Запрос на компоненты для фильтрации. Перес составит список.

— Хорошо. — Он вернулся к еде. Потом, не поднимая взгляда: — Слышали об Инсбрукском бункере?

— Нет.

— Замолчал вчера. Три дня назад ещё отвечал.

Сара остановилась с кружкой в руке.

— Данные о причине?

— Нет. — Юки пожал плечами — медленно, как будто плечи весили больше обычного. — Может, связь. Может, ещё что-то. Кассини говорит, что у них тоже был период, когда связь прерывалась на двое суток, потом восстановилась. Может, просто оборудование.

— А может — нет.

— Да.

Сара поставила кружку. Инсбрукский бункер — сто двадцать человек, военные и медики, последний сигнал три дня назад. Молчание могло означать всё что угодно. Технический сбой. Паника. Дроны нашли вход. Или — просто отчаяние, которое принимало форму молчания, потому что говорить больше не было сил.

— Ты передал им наши данные о дронах?

— Три недели назад. До исчезновения — они ответили, что учли. Больше ничего.

— Хорошо. Спасибо.

Юки снова кивнул. Продолжил есть. Сара ушла.

Это был один из паттернов Юки, которые она учитывала: он сообщал плохие новости без предисловий и без послесловий, как будто информация была просто информацией — не поводом для паники и не для утешения. Это делало его хорошим курьером. Она не была уверена, как это делало его как человека.

По дороге к командному отсеку она прошла мимо медблока.

Дверь была приоткрыта — не широко, просто не захлопнута до конца, потому что Ана Ковач всегда оставляла её приоткрытой: на случай, если кому-то нужна помощь, на случай, если кто-то захочет зайти.

Сара не планировала останавливаться.

Она остановилась.

Через щель в двери был виден угол одной из коек — левый дальний от входа. На ней лежала девочка. Лет восьми, не больше — рыжие косички, хорошо заплетённые, одна чуть плотнее другой. Школьная форма: синий пиджак, белая рубашка, одна пуговица расстёгнута у ворота. Глаза открыты, смотрят в потолок. Грудь поднималась и опускалась — ровно, как метроном.

Рядом с койкой сидела Ана Ковач. Медсестра была невысокой, с тёмными волосами, убранными назад, и руками, которые, казалось, всегда были заняты — сейчас она работала с тонкой назогастральной трубкой, медленно, шприцем отмеряя по несколько миллилитров питательного раствора. Её лицо при этом было полностью спокойным — не бесчувственным, а именно спокойным, с тем качеством сосредоточенности, которое появляется у людей, делающих что-то важное и привычное одновременно.

— Доброе утро, — услышала Сара её голос — негромкий, обращённый к девочке. — Сегодня четверг. Погода за бортом — без изменений. Восемьсот метров породы, так что о погоде я ничего не знаю, но предположим, что солнечно. Вам нравится солнечно?

Девочка не ответила. Дышала.

— Мне нравится, — сказала Ана. — Хотя здесь это не имеет значения. — Она чуть сдвинула трубку, проверила положение. — Вы сегодня хорошо выглядите. Вчера был немного повышен пульс — сто два вместо восьмидесяти восьми, я беспокоилась. Сейчас — в норме. Хорошо.

Сара стояла у щели в двери и смотрела на это.

Девочка дышала. Ана разговаривала с ней о погоде, которой не было, и о пульсе, который та не чувствовала, и продолжала кормить её по одному шприцу жидкости за раз. На соседних койках лежали ещё двое: мужчина лет пятидесяти с седыми висками и женщина помоложе, повёрнутая на бок — её, по-видимому, только что переворачивали.

Сара стояла ровно столько, сколько нужно было, чтобы убедиться в том, что уже поняла: эти трое стоили ресурсов. Физраствор, катетеры, время медика, который вместо них мог бы заниматься живыми. Нкунда ставил этот вопрос на совете дважды, и оба раза она блокировала, и оба раза это было правильно — и это продолжало быть правильным — но ей нужно было видеть это своими глазами, а не обрабатывать как строчку в бюджете.

Она пошла дальше по коридору.

На следующем совете она снова заблокирует. Потому что если они начнут выбирать, чья жизнь стоит ресурсов, они станут теми людьми, которых потом будет стыдно помнить. Хранители убивают из милосердия. «Семёрка» не должна учиться у Хранителей.

Это было удобное соображение. Она держала его, потому что удобные соображения иногда совпадают с правильными.

Первая служба Маттео состоялась на восьмой день после прибытия конвоя.

Никто её не организовывал — он просто объявил в коридоре нижнего уровня, что будет служба для тех, кто хочет помянуть людей на поверхности, и что она открыта для всех. Сара узнала об этом постфактум — Вайс сказала за завтраком: «Вы знаете, что на службе у священника вчера было больше ста человек?»

Сара не знала. Она пошла к Маттео.

Он был в той же маленькой комнате, которую ему выделили под личное пространство, — три квадратных метра, койка, стол, металлическая полка с книгами, которые он притащил из лекционного чемоданчика в ЦЕРНе. Сидел и пил кофе — настоящий, из остатков личных запасов, которые кончатся через неделю.