Эдуард Сероусов – Милосердие (страница 6)
Восемьсот метров скальной породы над головой.
Сара прошла по коридору мимо рядов дверей — каюты на двоих, которые делили примерно четыреста военных и специалистов верхних уровней. Ниже, на уровнях шесть и семь, был общий жилой отсек: двухъярусные нары, одиночные прикроватные шкафчики, минимальное личное пространство. Восемьсот гражданских, подобранных конвоями в первые дни, — те, кому повезло оказаться на пути транспортёров. Никто их не выбирал. Никто не планировал две тысячи человек вместо пятисот. Бункер просто принял всех, кого привезли, потому что альтернатива — закрыть ворота — была тем решением, которое никто не хотел принимать первым.
Первой приняла бы она. Если бы пришлось.
Это была мысль, с которой она жила тихо, не давая ей слов.
В столовой уже было человек тридцать: ранние подъёмы, ночная смена, те, кто просто не мог спать. Запах рециркулированного кофе — настоящего почти не осталось, остался порошок и эрзац из зерновых — и что-то горелое от нагревательных элементов, которые работали на износ. Сара взяла кружку, не стала садиться, прошла к командному отсеку.
У двери стоял солдат.
Нкунда уже был внутри.
Генерал Тома Нкунда занимал командный отсек так же, как занимает пространство дерево — не потому что занимает много места, а потому что когда оно стоит, всё остальное соотносится с ним. Пятьдесят шесть лет, конголезец, ветеран трёх войн, заместитель командующего европейским округом ОСС. Когда генерал Ортис погиб на поверхности в первые двенадцать часов, Нкунда принял командование без церемонии, без переходного периода и без слов о том, что принимает командование, — просто начал отдавать приказы, и все начали их выполнять.
Сара уважала это. И следила за этим очень внимательно.
— Ночь, — сказал Нкунда, не поднимая взгляда от карты периметра.
Это было его приветствие. Одно слово. У Сары ушла неделя на то, чтобы понять, что это не пренебрежение — это отчёт: ночь прошла, я здесь, ситуация под контролем.
— Что на периметре?
— Дроны. Три прохода за ночь. Стандартные маршруты. — Он провёл пальцем по карте. — Один прошёл на восемьдесят метров ближе к аварийному входу, чем раньше. Отмечаю тенденцию.
— Они замечают вход?
— Не знаю. Если замечают — мы узнаем по-другому.
Сара посмотрела на отметку. Аварийный вход — единственный канал связи с внешней сетью бункеров. Если его обнаружат, перекроют, или просто начнут патрулировать плотнее — они потеряют Юки.
— Когда он в следующий раз выходит?
— Завтра. Кассини запросили данные о технических запасах.
— Перенеси на послезавтра.
Нкунда поднял взгляд. Секундная пауза — не сомнение, а оценка.
— Хорошо.
Это тоже был паттерн, который Сара изучила: Нкунда не спорил по мелким вопросам. Он копил несогласие до того момента, когда оно становилось принципиальным — и тогда не спорил тоже, а просто стоял, как стена, и ждал, пока ты сам не упрёшься в неё.
— Лин готова к совету? — спросила Сара.
— Лин никогда не готова к совету. Она готова к лаборатории.
Это было сказано без осуждения. Просто данные.
Лаборатория доктора Лин Чжао занимала бывший технический отсек на уровне минус три — помещение с низким потолком, металлическими стеллажами вдоль стен и запахом нагретой электроники. Лин приехала в «Семёрку» с двумя рюкзаками оборудования и реквизировала ещё три ящика из технических запасов бункера в первые двенадцать часов, до того как Нкунда успел установить контроль над распределением ресурсов. Потом установил — и они договорились: лаборатория работает на собственном выделенном питании, запрос дополнительного оборудования — через совет.
Когда Сара вошла, Лин стояла спиной к двери и смотрела в экран с графиком, который Сара не могла интерпретировать.
— Совет через сорок минут, — сказала Сара.
— Знаю. — Лин не обернулась. — Данные по имплантационной корреляции — готовы. Выборка маленькая, статистическая сила — слабая. Но паттерн — есть.
— Расскажешь на совете.
— На совете расскажу то, что поймёт Нкунда. Тебе — полную картину. Три минуты.
Сара осталась. Это был тот тип разговора, от которого не уходят, когда человек предлагает полную картину.
Лин наконец повернулась. Тридцать восемь лет, шанхайская стремительность в движениях, привычка смотреть на собеседника так, как смотрят на задачу — с расчётом ресурсов. Короткие волосы, один базовый имплант за левым ухом — она была биоконсерватором по практическим соображениям, а не по убеждениям: меньше каналов ввода означало меньше зависимостей от инфраструктуры.
— Рэй выжил, — сказала Лин. — У него шесть имплантов. По логике, максимальная уязвимость. Но он выжил — потому что был под экранированием. Феликс выжил с одним имплантом. Сионе выжил без импланта. Трое аспирантов с одним и тремя — выжили под экранированием. Вне экранирования: я проверила данные по выжившим из других бункеров. Все, кто выжил без экранирования, — все были либо в шахтах глубже трёхсот метров, либо в помещениях с случайным экранированием — металлические конструкции, подвалы. — Пауза. — Но есть исключения. Семь задокументированных случаев, когда люди выжили на открытой поверхности.
— Все — без имплантов?
— Пятеро — без. Один — базовый. Один — один имплант. — Лин нажала на экране. — У него — редкая структурная аномалия нейронной сети. Клиническая особенность. Врождённая. Он не знал. — Она посмотрела на Сару. — Это интересно.
— Почему?
— Потому что аномалия называется гетерозиготной нейронной бифуркацией. Образно говоря, его мозг обрабатывает некоторые входящие сигналы двумя параллельными путями вместо одного. Медицински — незначительная особенность. Статистически — одно совпадение. — Она помолчала секунду. — Пока.
Сара посмотрела на график. Семь точек на поверхности вместо нуля. Один с аномальной архитектурой.
— Ты думаешь, что дело не только в экранировании.
— Я думаю, что экранирование — главный фактор. Но не единственный. Я думаю, что архитектура мозга имеет значение. — Лин снова повернулась к экрану. — Через неделю у меня будет выборка побольше. Или нет. Зависит от того, перестанут ли выжившие с Марса отвечать на наши запросы.
— На совете.
— На совете.
Совет проходил в конференц-зале на уровне минус два — помещении, явно спроектированном для пятнадцати человек и принимавшем теперь восемь. Длинный стол, экраны на стенах, вентиляционная решётка над столом, из которой всегда дуло чуть холоднее, чем нужно.
Нкунда слева. Лин напротив. Доктор Ирена Вайс — медик бункера, немка лет пятидесяти, с лицом человека, который видел много и привык говорить то, что есть. Майор Ван Хоутен, начальник периметра. Два инженера — Оладеле и Перес, — которые отвечали за системы жизнеобеспечения. И отец Маттео Ферри, которого в плане вообще не было, но который каждое утро появлялся ровно в начале совета и садился с края стола с видом человека, у которого нет голоса и нет повестки, но есть время, и он его не тратит зря.
Сара председательствовала. Не потому что имела формальные полномочия — у неё был дипломатический ранг ОСС, который в условиях бункера значил примерно столько же, сколько звание чемпиона по теннису значило бы в ядерную зиму. Она председательствовала, потому что умела держать людей за столом так, чтобы они говорили по очереди. Это было сложнее, чем казалось.
— Доктор Вайс, — начала Сара. — Ресурсная ситуация.
Вайс открыла планшет. Она никогда не говорила без данных перед собой — хороший знак в медике.
— Вода. Система фильтрации работает на четырёхсотпроцентной нагрузке. Сменные фильтры — расход четыре комплекта в неделю вместо одного. Запас по текущему потреблению — восемь недель. — Она подняла взгляд. — При оптимизации потребления — максимум десять.
— Что значит «оптимизация»? — спросил Нкунда.
— Нормирование воды. Два литра в сутки на человека вместо трёх с половиной. Отказ от горячего душа. Сокращение стирки — минимальная гигиена, не комфорт.
Нкунда кивнул. Коротко, как будто услышал то, что и ожидал.
— Продовольствие. Армейские рационы на три месяца при половинной норме. При полной норме — шесть недель. Рекомендую немедленно перейти на семьдесят процентов нормы. — Вайс убрала планшет. — Антибиотики — на три недели. Обезболивающие — на две. Инсулин — на четыре недели, у нас пятеро диабетиков. После этого — проблема.
Тишина. В бункере было много видов тишины: тишина после плохих новостей, тишина после хороших, тишина, когда все думали одно и никто не хотел говорить первым. Эта была из последних.
— Восемь недель, — произнесла Сара. Не потому что хотела повторить очевидное. Потому что цифра должна была стать общей — не её цифрой, не Вайс, а бункера. — Это наш горизонт по воде.
— По воде, — повторил Нкунда. — Не по всему.
— По всему, — сказала Вайс. — Без воды не работает медблок. Не работает система охлаждения генераторов. Не работает вентиляция. Восемь недель — и бункер перестаёт быть бункером.
Перес — инженер по системам — кашлянул.
— Если мы сможем получить компоненты для модернизации системы фильтрации — из внешних источников или с поверхности — срок можно увеличить до четырёх-пяти месяцев. Я составил список.
— Поверхность — дроны, — сказал Нкунда.
— Внешние бункеры, — поправила Сара. — Юки запросит в следующем выходе.
Нкунда посмотрел на неё. Секундная пауза, которая означала: