Эдуард Сероусов – Милосердие (страница 4)

Это был неприятный вопрос. Рэй записал его, потому что неприятные вопросы исчезают, если их не фиксировать — они тихо уходят в ту часть сознания, где хранятся вещи, которые неудобно признавать.

Он убрал блокнот и пошёл обратно в корпус.

В подвале было экранирование.

Лаборатория нейроинтерфейсов работала с чувствительным оборудованием, которое требовало защиты от внешних электромагнитных помех — поэтому подвальный уровень корпуса F был оснащён многослойным экраном: металлические листы в стенах, специальные стёкла на редких иллюминаторах, жёсткая клетка Фарадея вокруг основных установок. Это должно было защищать оборудование от внешних сигналов.

Это, по всей видимости, защитило и его.

Рэй сел за свой рабочий стол и начал думать. Не быстро — тщательно, как он всегда думал о вещах, которые не понимал: методично, выдвигая гипотезы и немедленно проверяя их на прочность собственными контраргументами.

Факты. Первое: нейросеть мертва — не перегружена, не повреждена, а мертва, потому что узлы распределённой сети находились в имплантах людей, а люди — упали. Второе: падение произошло одновременно, синхронно, охватив видимый горизонт за несколько секунд. Третье: витальные функции у упавших — в норме. Четвёртое: он выжил потому, что был под экранированием.

Экранирование блокировало электромагнитные поля. Значит, воздействие распространялось как электромагнитная волна. Или — как что-то, что ведёт себя аналогично.

Значит — нейронные паттерны. Значит — направленное воздействие именно на паттерны, а не на биологические структуры. Люди дышат, сердца бьются, рефлексы работают — значит, автономная нервная система не затронута. Затронута только высшая. То, что делает человека человеком, а не просто млекопитающим с хорошей моторикой.

И тут мозг Рэя споткнулся о деталь, которую он сам же и записал несколько минут назад: у него шесть имплантов. Максимальная технологическая интеграция в любой выборке на планете. Если воздействие направлено на нейронные паттерны — его паттерны, расширенные шестью дополнительными каналами ввода-вывода, должны были быть максимальной мишенью.

Но он — под экранированием.

Возможно, дело именно в экранировании и только в нём. Возможно, количество имплантов не имело значения. Возможно, имело — в другую сторону. Возможно, именно избыточная интеграция создала какую-то избыточность, резервирование, которого нет у людей с базовыми имплантами, — но это была спекуляция, а Рэй не любил записывать спекуляции, не пометив их явно.

Он написал: Гипотеза (спекулятивная): высокий уровень нейронной интеграции (множественные импланты) = иная картина уязвимости? Либо — большая уязвимость (больше каналов для проникновения сигнала), либо — парадоксальная устойчивость (избыточность создаёт компенсацию). Данных недостаточно. Нужна выборка. Нужны выжившие. Поставил вопросительный знак и подчеркнул его. Дважды.

Потом достал коммуникатор.

Сеть была мертва — нейросеть, беспроводная, имплантная. Но коммуникатор имел собственный физический радиомодуль, протокол последнего поколения, работавший на частотах, которые не требовали ретрансляторных узлов. Старая технология — несколько лет назад ещё стандартная, сейчас используемая только в аварийных ситуациях и людьми, достаточно параноидальными, чтобы держать резервный канал.

Рэй был достаточно параноидальным.

Он нашёл в памяти устройства номер мюнхенской школы.

Четыре гудка. Пять. Потом — тишина, не «занято», не «недоступен», а просто — открытая линия без ответа. Как будто трубку взяли и поставили на стол и не разговаривают.

— Элис, — сказал Рэй.

Никого.

Тогда он позвонил на коммуникатор Элис — не через нейросеть, через физический радиоканал. Долго ждал. Потом услышал: звук дыхания. Ровное, спокойное, двадцать раз в минуту.

— Элис.

Дыхание.

Рэй держал коммуникатор и слушал, как его дочь дышит в трубку — спокойно, как будто спит — и не было никакого способа это изменить, и это было единственный раз за весь день, когда у него не было гипотез. Не было вопросов. Не было следующего действия.

Он слушал ещё тридцать секунд. Потом положил коммуникатор на стол. Открыл блокнот. Написал: Мюнхен. Элис Каннингем, 14 лет, Лудвигсгимназиум. Нет ответа. Состояние — предположительно аналогичное наблюдаемому в Цюрихе. Витальные — предположительно в норме. Поставил точку.

Потом сидел, глядя на эту запись.

Он перечитал её. Предположительно в норме. Так это звучало: как клинические данные о чужом ребёнке. Как будто она была испытуемым в его собственном эксперименте, и он заносил её показатели в журнал. Это было не правильно. Он это знал. Он также знал, что если начнёт думать о ней иначе — не как о данных, а как о своей дочери, которая лежит где-то в школьном коридоре с открытыми глазами и ровным пульсом, — то следующим действием будет не «искать выживших», а что-то другое, что не поможет ни ей, ни кому-либо ещё.

Рэй закрыл блокнот. Встал. Пошёл искать выживших.

К тому моменту, когда его нашли солдаты конвоя ОСС, он успел обойти весь подвальный уровень и найти ещё четверых.

Кандидат наук по имени Феликс — двадцать шесть лет, базовый имплант первого поколения, в момент начала обнуления сидел в экранированной камере для испытания прототипа нейроинтерфейса: жив, потрясён, не может остановить дрожь в руках.

Лаборант по имени Сионе — тридцать один год, без имплантов вообще, биоконсерватор по убеждениям, работал в подвале с громоздким механическим оборудованием, которое экранировалось само по себе: жив, молчит, смотрит прямо перед собой.

Двое аспирантов, спрятавшихся в серверной после начала трансляции Хранителей — они успели залезть внутрь серверного шкафа, пока волна не дошла до корпуса F; у одного — один имплант, у другого — три. Оба живы. Оба говорят, что слышали трансляцию.

Рэй опросил их всех. Записал данные. Распределение имплантов в выборке: 0, 1, 3, и он сам — 6. Слишком маленькая выборка, чтобы делать статистические выводы. Но закономерность — не видна. Или она есть, просто экранирование было определяющим фактором и перекрывало всё остальное.

Вопрос с имплантами оставался открытым.

Солдаты пришли через час после его выхода из подвала. Четверо в полевой форме, с оружием, с видом людей, которые выполняют чёткую задачу и не допустят её невыполнения. Старший — лейтенант, молодой, лет двадцати пяти, с тем характерным сочетанием усталости и концентрации, которое появляется у людей, когда они работают долго и не могут остановиться.

— Доктор Каннингем? — Лейтенант сверился с планшетом. — Рэй Каннингем, нейрофизиолог, консультант ОСС по нейроинтерфейсам?

— Да.

— Конвой. Вы в списке категории А. Отправление через двадцать минут. Возьмите самое необходимое.

Рэй посмотрел на свою лабораторию: терминалы, сканеры, хранилища данных за многие годы, экспериментальное оборудование, которое нигде в мире не было в таком количестве и в таком состоянии. Взять «самое необходимое» за двадцать минут из всего этого означало неправильно приоритизировать.

— Мне нужны портативные диагностические устройства, — сказал он. — И портативный сканер нейросостояния. И батарейные накопители данных — у меня записи, которые нельзя терять.

— Двадцать минут, — повторил лейтенант тоном человека, который не собирается вступать в переговоры.

— Понял, — сказал Рэй и пошёл собираться.

Он взял сканер. Четыре накопителя с последними данными. Блокнот. Запасной коммуникатор. Несколько пар экспериментальных нейробандажей — они занимали мало места и могли пригодиться. Личных вещей у него в лаборатории было немного: зарядное устройство, смена одежды в шкафчике, акварельный рисунок, приклеенный к стене над монитором — Элис нарисовала его три года назад, синее море с жёлтым солнцем, подписала внизу корявыми буквами: Для папы, который слишком много работает. Рэй снял рисунок. Аккуратно свернул. Положил между страницами блокнота.

Через восемнадцать минут он стоял у выхода из корпуса F с рюкзаком и ждал конвоя.

Транспортёры стояли у главного входа в кампус. Три машины — тяжёлые, бронированные, с работающими двигателями. Вокруг собирались люди: выжившие из корпусов, сотрудники, студенты, несколько человек в гражданском, которых Рэй не знал. Кто-то плакал. Кто-то говорил по телефону быстрым, срывающимся голосом. Кто-то просто стоял и смотрел на небо, где над горизонтом висели объекты, которые Рэй видел четыре часа назад по трансляции и теперь видел впервые вживую.

Он посмотрел на них тридцать секунд. Открыл блокнот. Объекты: геосинхронная орбита. Форма — не поддаётся описанию стандартными геометрическими категориями. Размер — предположительно порядка километра или более. Количество видимых из Цюриха — три-четыре. Деталей поверхности — нет. Тепловое излучение — не видно на невооружённый глаз. Закрыл блокнот. Пошёл к машине.

У борта третьего транспортёра стоял мужчина в подряснике.

Это было достаточно неожиданно, чтобы Рэй остановился.

Мужчина был грузным, лет шестидесяти пяти, с коротко стриженными седыми волосами и квадратным лицом, которое, вероятно, в молодости было грозным, а теперь стало просто — основательным. Подрясник был чёрным, иезуитским, с крестом. Мужчина стоял у машины и смотрел не на небо и не на объекты, а на кампус перед собой — на скамейки с сидящими людьми, на велосипед у корпуса, на девушку, застывшую у фонтана с поднятой рукой, как будто собиралась что-то сказать.