Эдуард Сероусов – Метастабильность (страница 11)

– Те, кто построил это. – Он кивнул на экран. – Вся система рассчитана на то, что субъекты внутри никогда не достигнут технологического уровня, при котором смогут всерьёз угрожать генераторам. Или не захотят. Или не додумаются. Это была ставка на поведение. Долгосрочная.

– И мы опровергаем ставку.

– Или подтверждаем её – в более сложном варианте, чем они предполагали. – Янис помолчал. – Я думаю об этом иногда. О том, что если мы додумались – значит, нас специально сделали такими, чтобы мы додумались. Это может быть часть эксперимента. Переменная, которую они хотели наблюдать.

Рей смотрела на него.

– И?

– И тогда то, что мы делаем, – часть их плана. Результат, который они ожидали.

– Янис. – Рей говорила ровно, не резко. – Если то, что мы делаем – часть их плана, то план включает в себя людей, которые предпочли не соглашаться. Если даже это запрограммировано – то всё равно это мы. Это наши корабли. Наши восемьдесят семь боеголовок. – Она взяла термос. – Разбираться с метафизикой будем после.

– После – это если будет после.

– Именно поэтому сначала делаем, потом разбираемся.

Он помолчал долго. Потом, неожиданно:

– Вы когда-нибудь боялись?

– Каждый раз, – сказала Рей. – Что тут странного.

– Ничего. Просто я – нет. Не сейчас. Это меня беспокоит больше, чем если бы я боялся.

Рей смотрела на него. Это было неожиданно – не потому что противоречило тому, что она о нём знала, а потому что противоречило тому, как он обычно говорил.

– Когда люди не боятся перед боем, – сказала она медленно, – это обычно означает одно из двух. Либо они не понимают, что происходит. Либо они уже приняли результат, каким бы он ни был.

– Второе, – сказал Янис.

– Тогда у меня к вам просьба. – Она поставила термос. – Не принимайте результат заранее при людях. Это заразно.

Он посмотрел на неё. Потом, неожиданно – почти улыбнулся. Нижний край, едва заметно.

– Понял, – сказал он.

Отлёт был назначен на шесть утра по церерианскому времени.

Рей встала в четыре. Выпила кофе – последний из настоящего, который остался в термосе, – и прошла по кораблю. Это была ещё одна её привычка: перед любым серьёзным манёвром – пройти по кораблю. Не с инспекцией, просто так. Посмотреть на людей.

На «Прометее» в это время бодрствовало около трети экипажа – вахтенные, инженеры, технический персонал, готовивший корабль к отлёту. Рей шла по коридорам, иногда кивала, иногда останавливалась на несколько слов. Не длинных. Запомнила несколько имён, которые не знала раньше: молодой инженер-системщик из Пояса, фамилия Дхар; навигационный техник по имени Пола, выросшая на Марсе, вторая экспедиция в открытый космос. Двадцать три года. Смотрела на Рей с выражением, которое не было страхом, но было рядом.

Рей сказала ей: «Хорошая работа с навигационными данными вчера». Это было правдой – она действительно видела отчёт. Пола кивнула и что-то ответила. Рей пошла дальше.

В шесть тридцать она вышла на командный мостик.

«Прометей» заканчивал последние проверки. На экранах – показания всех систем, зелёные полосы по всей панели. В доке снаружи захваты уже отцеплялись. Рей видела через обзорный экран, как корабль медленно, сантиметр за сантиметром, отходит от конструкций верфи – не самостоятельно ещё, буксиры держали его за носовую часть и осторожно вели к открытому люку дока.

– Связь с флотом, – сказала она.

– Открыта, – ответил оператор связи.

– Все борты – доклад о готовности.

Двадцать два доклада пришли в течение двух минут. Рей слушала каждый. Ни одного «не готов» – хотя несколько прозвучали чуть менее уверенно, чем хотелось бы. Это было нормально.

– Хорошо, – сказала она в открытый канал флота. – Все вас слышат, так что скажу коротко. – Она не повысила голос, никогда не повышала. – Мы не идём завоёвывать. Мы не идём мстить. Мы идём решить конкретную задачу: уничтожить двенадцать объектов в Поясе Койпера. Задача трудная, но конечная. У нас есть физика, у нас есть план, у нас есть люди. – Пауза. – Мы не герои. Мы – те, кто оказался ближе всего к двери. Это достаточная причина. Конец связи.

Она нажала кнопку закрытия канала.

Рядом, у тактического поста, один из офицеров – молодой, имя она не вспомнила сразу, потом вспомнила: Вэй, лейтенант – тихо сказал что-то соседу. Рей не расслышала слов, но по тону поняла: одобрение. Не восторг, не вдохновение – просто принятие. Это было достаточно.

– Курс, – сказала она главному навигатору.

– Курс на Пояс Койпера, транзит восемь месяцев четырнадцать дней при текущей тяге. – Навигатор говорил чётко, по-военному. – Буксиры выведены на конечную позицию. Готовы к самостоятельному старту.

– Двигатели.

Гул пришёл снизу. Не резко – нарастая, медленно, как нарастает звук далёкого водопада, когда подходишь ближе. Термоядерный реактор «Прометея» выходил на рабочий режим, и через пол, через кресло, через кости – Рей чувствовала это. Корабль оживал. Не метафора – буквально: из куска металла, стоявшего в доке, он превращался во что-то, у чего была траектория.

Тяга дала 1.5g.

Постоянная, давящая. Не болезненная, но заметная – как будто кто-то положил тебе на плечи лёгкие гири и сказал: так теперь всегда. Люди, выросшие в поясе и на станциях, переносили это хуже; Рей, выросшая на станции «Гюйгенс» у Сатурна в 0.4g, тоже не любила постоянное ускорение, но умела с ним жить. Через несколько дней перестанешь замечать. Тело адаптируется.

На экране – Церера уменьшалась. Не быстро – медленно, величественно, как уменьшается всё, что оставляешь.

Рей смотрела на экран тридцать секунд. Потом переключилась на тактический дисплей.

За спиной на экране – двадцать два других корабля, занимающие позиции в строю. Они уходили вместе, в относительно плотном порядке – потом разойдутся на дистанцию, которая потребуется. Пока – вместе.

Рей смотрела на зелёные огни двадцати двух кораблей на тактическом дисплее и думала: двадцать два. Двадцать три с «Прометеем». Сколько из них – восемь месяцев спустя, у Генератора-7 – вернут обратно?

Она не знала. Она никогда не знала.

Это было нормально.

Обсервационный купол «Прометея» находился на верхней палубе, в носовой части – маленький, почти круглый, с двухметровым стеклом в пол-сферы. Технически он предназначался для астрономических наблюдений; практически – это было единственное место на корабле, где можно было видеть звёзды не через экран.

Янис нашёл его в первый день после отлёта и с тех пор приходил сюда поздно – когда на «Прометее» наступало то, что экипаж называл ночью, хотя в космосе это понятие было договорённостью.

Сейчас было около часа по корабельному времени. За стеклом купола – звёзды. Те же звёзды, которые он видел с крыши обсерватории в Элизиуме. С той же неподвижностью, с тем же холодным горением. Только теперь они не стояли за стеклом, разогретым изнутри, – они были прямо здесь, с другой стороны двенадцати миллиметров.

Янис сидел, прислонившись спиной к переборке, и смотрел на них.

Он думал об Асмаре Тэсфайе – корабельном враче, которая три часа назад пришла к нему с планшетом и сказала: «Мне нужны ваши нейросканы. Не завтра. Сейчас». Он спросил почему. Она сказала: потому что он единственный на борту, у кого нейроантенны демонстрируют активность в автономном режиме. Не при получении сигнала – просто в фоне. Что-то там работало.

Янис не знал об этом. Он знал о нейроантеннах в теории – знал их структуру, их предполагаемую функцию, то, как они работали у экипажа «Кассини-IV» во время Сообщения. Но то, что они могут работать постоянно, фоново, у него лично – этого он не знал.

Асмара сделала сканы. Посмотрела на результаты. Сказала: это не патология. Это – как если бы обычная антенна вдруг оказалась настроена на постоянный приём вместо периодического. Структурно – та же антенна. Функционально – другой режим работы. Откуда это у него – она не знала. Генетическая вариация. Или – что-то ещё.

Янис думал: генетическая вариация. Случайная. Или – нет.

Он не сказал Асмаре этой мысли. Он скажет её позже, если будет достаточно данных. Пока – нечего говорить.

Сейчас он сидел в куполе и смотрел на звёзды.

Он никогда осознанно не использовал нейроантенны. Не потому что не знал, как – просто никогда не пытался. Это было похоже на то, как не пытаешься пошевелить ушами: знаешь теоретически, что мышцы есть, но канал управления не проложен.

Асмара объяснила ему кое-что в конце разговора – уже уходя, у двери, будто вспомнила: большинство людей, у которых нейроантенны в фоновом режиме активны, описывали не слуховые ощущения, а что-то, что они называли «чувством пространства». Не галлюцинацию и не иллюзию – просто дополнительный контекст. Как если бы кожа начала чувствовать тепловые потоки в воздухе: информация есть, мозг её интерпретирует, но это не основной канал восприятия.

Попробуй, сказала она. Просто попробуй обратить внимание.

Янис обратил.

Сначала – ничего. Просто звёзды за стеклом и привычный фон корабля: гудение двигателей, вибрация, запах рециркулированного воздуха. Потом – нет, не звук. Не ощущение в привычном смысле. Что-то, что мозг начал интерпретировать как пространство: как если бы он внезапно ощутил расстояния не через зрение, а непосредственно. Восемь месяцев транзита до Пояса Койпера – он знал это как цифру. Теперь это было что-то ещё: не зрительная метафора, а нечто, похожее на ориентацию. Направление.