Эдуард Сероусов – Корабль Тесея (страница 11)

Но три дня назад она узнала, что внутри неё растёт жизнь.

Жизнь, которую она не планировала. Которая была случайностью – сбоем контрацепции, одним процентом вероятности, который выпал именно ей. Жизнь, которая меняла всё.

– Есть третий вариант, – сказала она.

Председатель поднял брови:

– Какой?

– Криоконсервация эмбриона.

Тишина в комнате стала густой, осязаемой.

– Доктор Окафор, – медленно произнёс один из членов совета, женщина с острым лицом и холодными глазами. – Вы предлагаете заморозить эмбрион и взять его с собой? На четыреста лет?

– На восемьсот сорок шесть, – поправила Амара. – Туда и обратно.

– Это… – женщина покачала головой. – Это беспрецедентно. У нас нет данных о долгосрочной криоконсервации эмбрионов в условиях межзвёздного полёта.

– У нас нет данных ни о чём в условиях межзвёздного полёта, – возразила Амара. – В этом суть экспедиции. Мы летим в неизвестность.

– Вероятность выживания эмбриона после такого срока…

– Тридцать четыре процента. – Амара знала эту цифру наизусть. Она рассчитала её сама, ночью, пока все спали. – При оптимальных условиях хранения. При регулярном мониторинге. При отсутствии серьёзных аварий.

– Тридцать четыре процента – это меньше, чем один шанс из трёх.

– Это больше, чем ноль.

Председатель откинулся на спинку кресла. Его лицо было непроницаемым, но Амара видела что-то в его глазах – не осуждение, не удивление. Что-то похожее на… уважение?

– Даже если эмбрион выживет, – сказал он, – вы понимаете, что произойдёт? Вы вернётесь на Землю через восемьсот сорок шесть лет. Мир, который вы найдёте, будет… другим. Кто вырастит этого ребёнка? Кто позаботится о нём?

– Я, – сказала Амара.

– Вы?

– Я вернусь. – Она выпрямилась, и её голос стал твёрже. – Я обещаю.

Совет переглянулся. Амара видела их сомнения, их скептицизм, их рациональные возражения. Она понимала их – она сама была врачом, учёным, человеком, который верил в данные и вероятности. Тридцать четыре процента – это плохая ставка. Восемьсот сорок шесть лет – это безумие.

Но внутри неё росла жизнь. И она не могла – не могла – просто… избавиться от неё. Как будто это была ошибка в расчётах, которую можно стереть и начать заново.

– Позвольте мне объяснить, – сказала она. – Я не прошу особых условий. Я не прошу дополнительных ресурсов. Криокамера занимает меньше кубического метра. Энергопотребление – минимальное. Я буду следить за ней сама, в своё личное время. Это не повлияет на миссию.

– А на вас? – спросил председатель. – Как это повлияет на вас?

Амара замолчала.

Как это повлияет на неё?

Она будет нести с собой своего ребёнка – замороженного, неживого в привычном смысле – четыре столетия. Она будет просыпаться каждое утро и проверять показатели. Она будет умирать и рождаться заново, снова и снова, – и каждая новая Амара будет нести то же бремя, то же обещание.

– Это сделает меня сильнее, – сказала она наконец. – Даст мне цель. Причину вернуться.

Председатель смотрел на неё долго. Потом кивнул.

– Совет обсудит вашу просьбу. Решение будет принято завтра.

Решение было положительным.

Амара помнила, как плакала в своей каюте – впервые за много лет. Слёзы облегчения, страха, надежды – всё смешалось, и она не могла понять, что чувствует. Она получила то, чего хотела. Теперь ей нужно было это заслужить.

Процедура заморозки прошла без осложнений. Эмбрион – восемь недель, размером с малину – был извлечён, обработан криопротектором, помещён в камеру. Температура падала медленно, контролируемо: ноль, минус двадцать, минус пятьдесят, минус сто, минус сто пятьдесят, минус сто девяносто шесть.

Показатели стабилизировались. Клеточная целостность: девяносто восемь и четыре процента.

Амара стояла у камеры и смотрела на крошечную точку внутри – невидимую глазом, но отображавшуюся на мониторе как пульсирующий зелёный сигнал.

– Я вернусь за тобой, – прошептала она. – Обещаю.

Амара-7 моргнула, возвращаясь в настоящее. Медблок «Тесея», красноватый свет Проксимы за иллюминатором, гудение криокамеры.

Четыреста двадцать три года прошло с того момента. Она умерла шесть раз – или не умерла, в зависимости от того, как считать. Её тело было другим, её мозг был другим, даже её воспоминания, возможно, были слегка искажены – накопление ошибок при переносе, шесть процентов деградации за четыре века.

Но обещание оставалось.

– Мы долетели, – повторила она, глядя на зелёный сигнал на мониторе. – Половина пути позади. Осталось только вернуться.

Только вернуться.

Слова звучали просто – и были чем угодно, только не простыми. Вернуться куда? На Землю, которая, возможно, больше не существовала в том виде, в каком они её помнили? К людям, которые – если верить сообщению Проксимиан – могли измениться до неузнаваемости?

Амара вспомнила трансляцию, которую им обещали показать – изображения Земли, полученные Проксимианами. Она ещё не видела их; Элиас сказал, что это будет позже, когда они лучше поймут, с кем имеют дело. Но она боялась этого момента. Боялась увидеть мир, в который некуда возвращаться.

Что тогда станет с Майрой?

Этот вопрос преследовал её. Если Земля изменилась – если люди стали чем-то другим, чем-то непонятным, – кто примет человеческого ребёнка? Кто вырастит её, научит ходить и говорить, покажет ей небо и звёзды?

Я, – подумала Амара. – Я это сделаю. Как и обещала.

Но голос в её голове – тихий, рациональный, безжалостный – спрашивал: А если не сможешь? Если вернуться некуда? Если ты умрёшь по-настоящему – не перенос, а настоящая смерть – прежде чем доберёшься домой?

Она отогнала эти мысли. Не сейчас. Не сегодня.

– Покажу тебе звёзды, – сказала она криокамере. – Когда ты родишься. Покажу тебе Проксиму – видишь, какая она красная? Совсем не похожа на Солнце. И эти структуры на орбите – ты не поверишь, но там кто-то живёт. Кто-то, кто ждал нас миллионы лет.

Она говорила тихо, почти шёпотом. Это было глупо – Майра не слышала, не могла слышать, её мозг был заморожен вместе с остальным телом. Но Амара говорила всё равно. Каждый день. Четыреста двадцать три года.

Это был её ритуал. Её молитва. Её способ оставаться собой.

Дверь медблока скользнула в сторону. Амара обернулась и увидела Элиаса.

Он выглядел усталым – впрочем, он всегда выглядел усталым в последние годы. Груз командования, груз ответственности, груз вопросов, на которые не было ответов. Амара видела, как это изнашивало его – медленно, незаметно, но неумолимо.

– Я думал, ты здесь, – сказал он, входя.

– Ты всегда знаешь, где меня искать.

– Это не сложно. – Он подошёл и остановился рядом, глядя на криокамеру. – Как она?

– Стабильно. Девяносто три и семь.

– Хорошо.

Они стояли в тишине. Красный свет Проксимы падал через иллюминатор, окрашивая всё в оттенки ржавчины и старой крови.

– Элиас, – сказала Амара. – Что они хотят от нас?

– Не знаю. Пока не знаю.

– Но у тебя есть предположения.

Он помолчал. Потом:

– Они задали нам вопрос. Тот же вопрос, из-за которого они воевали миллионы лет. И теперь они хотят услышать наш ответ.

– А если у нас нет ответа?