Эдуард Сероусов – Корабль Тесея (страница 13)

– И что это пугает меня больше всего. – Его голос стал тише. – Не смерть пугает. Пугает то, что её нет. Пугает то, что я не знаю, умирал ли я – или просто… продолжился.

Амара кивнула. Она понимала. Она чувствовала то же самое.

– Они спросят, почему мы продолжаем, – сказала она. – Если мы не уверены, что это – продолжение, а не замена. Если мы не уверены, что мы – это мы.

– И что мы ответим?

Амара посмотрела на криокамеру. На зелёный сигнал. На обещание.

– Потому что у нас есть причины, – сказала она. – Потому что есть что-то важнее, чем вопрос о том, кто мы. Что-то, ради чего стоит продолжать – даже если ты не уверен, что ты – это ты.

Элиас ушёл через полчаса.

Амара осталась в медблоке одна. Она сидела у криокамеры, глядя на мерцающий индикатор, и думала о том, что сказал Элиас. О правде. О вопросах, на которые нет ответов. О существах, которые воевали миллионы лет из-за проблемы, которую она переживала каждый день.

Знаете ли вы, что умирали?

Да. Она знала. Шесть раз она закрывала глаза в одном теле и открывала в другом. Шесть раз она просыпалась с памятью о том, как умирала, – и с уверенностью, что она жива.

Но была ли это уверенность – или самообман?

Амара-1 приняла решение заморозить эмбрион. Амара-1 дала обещание. Но Амара-1 умерла в году восемьдесят первом. Её тело было разобрано на молекулы. Её мозг прекратил функционировать. Всё, что осталось, – информация. Паттерн. Копия.

Амара-7 несла это обещание как своё собственное. Она чувствовала его вес – физически, в груди, в животе, в костях. Но было ли это её обещание? Или она просто унаследовала его – как унаследовала цвет кожи, форму носа, привычку накручивать волосы на палец, когда нервничала?

Кто я?

Этот вопрос преследовал её все двадцать девять лет с момента последнего переноса. Раньше – при предыдущих итерациях – она умела его отгонять. Говорила себе: не думай об этом, сосредоточься на работе, на миссии, на Майре. Но теперь, когда они долетели, когда цель была достигнута, вопрос вернулся с новой силой.

Кто я?

Та же Амара, что стояла перед медицинским советом четыреста двадцать три года назад? Или кто-то другой – кто-то, кто просто помнит тот день, ту женщину, то решение?

Она встала и подошла к терминалу в углу медблока. Её пальцы скользнули по сенсорной панели, вызывая архив личных записей.

Каждая итерация Амары оставляла записи. Дневники, видеосообщения, голосовые заметки – всё, что помогало следующей версии понять, кем она была. Кем она должна быть.

Амара выбрала самую раннюю запись – видео Амары-1, сделанное за день до первого переноса.

На экране появилось лицо. Молодое – биологически около тридцати – с тёмной кожей, высокими скулами, глазами, в которых была решимость и страх одновременно.

Её лицо. Или лицо женщины, которой она когда-то была.

– Это запись для тебя, – сказала Амара-1. – Для Амары-2. Или Амары-3. Или кем бы ты ни была, когда смотришь это.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Амара-7 видела, как дрожат её руки – едва заметно, но заметно.

– Завтра я умру. – Голос был ровным, но в нём была трещина. – Нет, не так. Завтра… завтра моё сознание будет скопировано. Моё тело будет утилизировано. И кто-то – ты – проснётся с моими воспоминаниями.

Она посмотрела прямо в камеру.

– Я не знаю, будешь ли ты мной. По-настоящему. Философы спорят об этом веками, и у них нет ответа. У меня тоже нет.

– Но есть одна вещь, которую я знаю точно.

Она подняла руку и коснулась экрана – жест, который Амара-7 помнила. Который она сама делала десятки раз.

– Майра. Наша дочь. Она в криокамере, ждёт нас. Ждёт тебя.

– Я дала обещание: вернуться за ней. Привезти её домой. Вырастить её.

– Я не смогу выполнить это обещание. Я умру завтра. Но ты… – её голос дрогнул. – Ты можешь. Ты будешь помнить это обещание как своё собственное. И я прошу тебя – нет, я умоляю тебя – сдержать его.

– Не ради меня. Ради неё.

Запись закончилась. Экран погас.

Амара-7 стояла в темноте медблока, и её сердце билось слишком быстро. Она видела эту запись раньше – много раз, при каждой итерации. Но сегодня, здесь, на орбите чужой звезды, слова звучали иначе.

Я дала обещание.

Нет. Она дала обещание. Амара-1. Женщина, которая умерла триста сорок лет назад.

Амара-7 унаследовала это обещание. Приняла его как своё. Несла его четыреста двадцать три года – или двадцать девять, в зависимости от того, как считать.

Но было ли это её обещание? Или она просто… исполняла чужую волю?

Она перешла к следующей записи. Амара-2, год восемьдесят второй – первый день после первого переноса.

На экране появилось лицо – то же лицо, но моложе, свежее. Биологически двадцать пять лет. Глаза – те же глаза, но в них что-то изменилось. Что-то, чего не было у Амары-1.

Страх.

– Я проснулась сегодня, – сказала Амара-2. – И первое, что я сделала – побежала к криокамере.

– Майра в порядке. Показатели стабильны. Девяносто семь и девять.

– Но я…

Она замолчала. На её лице появилось выражение, которое Амара-7 знала слишком хорошо. Выражение человека, который пытается понять что-то непостижимое.

– Я помню вчерашний день, – продолжила Амара-2. – Помню, как ложилась на стол. Помню укол анестезии. Помню, как закрывала глаза.

– А потом – просто проснулась. Здесь. В новом теле.

– И я не знаю, что чувствовать. – Её голос задрожал. – Я должна радоваться, что всё прошло успешно. Что перенос сработал. Что Амара-1 – что я – не умерла по-настоящему.

– Но она умерла, да? Амара-1 умерла. Её тело утилизировали. Её мозг разобрали на атомы.

– И вот я сижу здесь и говорю с камерой, и я помню её – помню себя – но я не она. Или я она? Я не знаю. Я не знаю, кто я.

Запись закончилась.

Амара-7 переключила на следующую. Амара-3, год сто шестьдесят третий.

– Второй перенос прошёл легче, – сказала женщина на экране. Её лицо было старше – биологически около сорока. – Я уже знала, чего ожидать. Знала, что проснусь с теми же воспоминаниями, тем же обещанием, той же любовью к Майре.

– Но знаешь что? Это не делает легче.

– Амара-2 боялась. Я помню её страх – помню свой страх. Она не знала, кто она. Я тоже не знаю.

– Но я научилась жить с этим. Научилась просыпаться каждое утро, проверять криокамеру, говорить «привет, малышка» – и не спрашивать себя, имею ли я право произносить эти слова.

– Потому что если я начну спрашивать – я сломаюсь. А я не могу сломаться. Майра ждёт.

Амара-7 смотрела запись за записью. Амара-4. Амара-5. Амара-6.

Каждая говорила то же самое. Каждая задавала те же вопросы. Каждая находила тот же ответ: не думай об этом, сосредоточься на Майре, на обещании, на том, что важно.

И каждая – каждая – начинала свою первую запись одинаково:

«Я проснулась сегодня. И первое, что я сделала – побежала к криокамере».

Те же слова. Те же движения. Та же любовь, та же боль, та же неуверенность.

Они были разными людьми – или одним человеком? Копиями – или продолжениями? Амара-7 не знала. Но она знала одно: завтра, или через год, или через восемьдесят лет – когда придёт время очередного переноса – Амара-8 проснётся и сделает то же самое.

Побежит к криокамере.