Эдуард Сероусов – Корабль Тесея (страница 12)

– Тогда… – Элиас пожал плечами. – Не знаю. Может быть, они примут это. Может быть – нет.

Амара повернулась к нему:

– Ты готов к этому? К контакту? По-настоящему?

Элиас не ответил сразу. Он смотрел на криокамеру – на зелёный сигнал, мерцающий в полумраке, – и его лицо было закрытым, непроницаемым.

– Нет, – сказал он наконец. – Не готов.

– Честный ответ.

– Единственный, который у меня есть. – Он повернулся к ней. – А ты?

– Что – я?

– Ты готова?

Амара посмотрела на криокамеру. На зелёный сигнал. На обещание, которое она несла четыреста двадцать три года.

– Нет, – сказала она. – Но у меня есть причина быть здесь. Причина вернуться.

– Майра.

– Да.

Элиас кивнул. Он понимал – может быть, лучше других. Он тоже нёс что-то с собой все эти годы. Не эмбрион в криокамере – воспоминание. Образ женщины, которая умерла три с половиной века назад.

– Они спросят про переносы, – сказала Амара. – Ты знаешь это.

– Знаю.

– И что ты скажешь?

– Правду.

– Какую правду? – Она повернулась к нему, и в её голосе появилась резкость. – Что мы умираем каждые восемьдесят лет и рождаемся заново? Что наши тела – выращенные копии? Что мы, возможно, вообще не те люди, которые начали это путешествие?

– Да.

– И ты не боишься, как они это воспримут?

– Боюсь, – признал Элиас. – Но ложь – хуже.

Амара отвернулась. Она не была уверена, что согласна с ним. Правда – это хорошо, когда она не убивает. Но эта правда… эта правда могла уничтожить всё.

– Элиас, – сказала она тихо. – Ты когда-нибудь думал о том, что они правы?

– Кто?

– Квантификаторы. Те, кто верит, что идентичность – иллюзия. – Она сглотнула. – Что мы умираем при каждом переносе. Что Амара-1 мертва, и я – просто копия, которая верит, что она – это она.

Элиас молчал долго. Потом:

– Думал. Каждый день.

– И?

– И не знаю, что думать. – Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. – Я помню день старта. Помню Майю. Помню, как она стояла за стеклом и говорила что-то, что я не слышал. Это моё воспоминание – или чужое?

– Ты задаёшь риторический вопрос или хочешь ответ?

– Не знаю. – Он криво усмехнулся. – Может, оба.

Амара подошла к иллюминатору. Проксима висела в пустоте – красная, тусклая, такая непохожая на Солнце. Она родилась под жёлтым солнцем. Умрёт под красным – или уже умерла шесть раз, в зависимости от того, как считать.

– Для меня это не абстракция, – сказала она. – Не философский вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

– Майра. – Амара указала на криокамеру. – Если я телепортируюсь – если пройду через их червоточину – мой корабль будет уничтожен. Так они сказали. Масса конвертируется в энергию.

– Да.

– Майра – на корабле.

Элиас замер. Амара видела, как до него доходит – медленно, тяжело, неотвратимо.

– Амара…

– Если я соглашусь на телепортацию – она погибнет. – Голос Амары был ровным, но внутри всё дрожало. – Четыреста двадцать три года. Всё это время я несла её с собой. И теперь мне говорят, что единственный способ вернуться домой – это убить её.

– Мы ещё не знаем…

– Не знаем чего? – перебила она. – Что Земля – это ещё дом? Что там есть кто-то, кто нас ждёт? – Она покачала головой. – Я видела их сообщение, Элиас. Про Войну Тождества. Про девяносто четыре процента погибших. Что, если Земля прошла через что-то похожее?

Элиас не ответил. У него не было ответа – и они оба это знали.

– Для них телепортация – это просто перемещение, – продолжила Амара. – Сканирование, уничтожение, воссоздание. В чём разница с переносом сознания, да? Мы это делали шесть раз.

– Но?

– Но для меня – разница есть. – Она положила руку на прохладный металл криокамеры. – Перенос – это… процесс. Медленный, контролируемый. Я засыпаю здесь и просыпаюсь там. Есть непрерывность – субъективная, пусть даже иллюзорная.

– А телепортация?

– Телепортация – это смерть. – Её голос стал твёрже. – Мгновенная, полная, безвозвратная. Меня сканируют, меня уничтожают, и где-то там – на другом конце червоточины – создают кого-то, кто думает, что она – это я.

– Ты не можешь знать…

– Могу. – Амара повернулась к нему. – Я врач, Элиас. Я понимаю, как это работает. При переносе есть временно́е перекрытие – несколько секунд, когда оба мозга активны одновременно. Есть градиент, переход. При телепортации – ничего. Мгновенный разрыв.

– И ты считаешь, что это принципиально?

– Я считаю, что это всё.

Элиас молчал. Амара видела, как он обдумывает её слова – взвешивает, анализирует, ищет контраргументы. Он всегда так делал: подходил к проблемам как инженер, раскладывая их на компоненты.

– Может быть, – сказал он наконец, – разница только в том, как мы это воспринимаем. Субъективно.

– А может быть, субъективное – это всё, что у нас есть.

Она отошла от иллюминатора и села на табурет у криокамеры. Усталость навалилась внезапно – та усталость, которая накапливалась годами, десятилетиями, столетиями.

– Элиас, – сказала она. – А ты готов к тому, что они могут спросить?

– В смысле?

– Проксимиане. Они спросили, знаем ли мы, что умирали. Следующий вопрос очевиден: каково это? Как мы это переживаем? – Она посмотрела на него. – Что ты скажешь?

Элиас не ответил сразу. Он смотрел куда-то сквозь неё – в прошлое, в память, в боль, которую невозможно было выразить словами.

– Я скажу правду, – произнёс он наконец.

– Какую правду?

– Что я не помню момента смерти. Что для меня это был сон – я закрыл глаза и открыл их снова. Что между «до» и «после» нет ничего – ни тьмы, ни света, ни времени.

– И?