Эдуард Сероусов – Корабль Тесея (страница 10)
Маркус не ответил. Он смотрел на экран – на слова, которые Проксимиане отправили им через пустоту космоса, и его лицо было закрытым, непроницаемым.
Элиас знал, о чём он думает. Маркус-6 был особым случаем. Восстановленный из устаревшего бэкапа. Восемьдесят лет его жизни – той жизни, которую прожил Маркус-5 – существовали только в записях. Он не помнил их.
Для Маркуса вопрос идентичности был не абстрактной философией. Это была рана, которая не заживала.
– Мы можем не отвечать, – предложила Амара. – Попросить время.
– Они ждали нас четыреста лет, – сказала Лира. – Думаю, они могут подождать ещё немного.
– Или не могут. – Элиас указал на экран. – Они раскололись, помнишь? Две фракции. Одна верит в непрерывность, другая – в освобождение. Мы не знаем, кто именно с нами говорит.
– И это важно?
– Это может быть критично. – Он встал, подошёл к окну. – Если они всё ещё воюют – или хотя бы враждуют – наш ответ может изменить баланс сил. Мы можем стать… доказательством. Аргументом в споре, который длится миллионы лет.
– Или жертвами, – тихо сказала Амара.
Элиас не ответил. Он смотрел на Проксиму – на красное пятно, которое было их солнцем теперь. На структуры, мерцающие на орбите. На вопросы, которые висели в воздухе, тяжёлые и неразрешимые.
Он повернулся к экипажу.
– Мы ответим, – сказал он. – Но сначала – мы должны понять, с кем говорим. Лира, сколько времени тебе нужно, чтобы проанализировать их сигнал? Найти признаки того, к какой фракции они принадлежат?
– Я… – Лира замялась. – Часы. Может быть, дни. Их семиотика очень сложная.
– Тогда начинай. Маркус – проверь корабельные системы. Всё. Если нам придётся быстро уходить…
– Куда? – перебил Маркус. – Куда мы уйдём, Элиас? Домой? – Он криво усмехнулся. – Мы не знаем, есть ли ещё дом.
– Я знаю. Но лучше иметь возможность, чем не иметь.
Маркус хотел возразить – Элиас видел это по его лицу – но потом просто кивнул и вышел.
– Амара, – продолжил Элиас.
– Да?
– Криокамера. Проверь всё ещё раз. Убедись, что… – он не договорил.
– Я понимаю, – сказала Амара. И тоже вышла.
Элиас остался с Лирой. Они стояли в кают-компании, окружённые слоями истории – рисунки, фотографии, сухие цветы, – и смотрели на экран, где всё ещё светились слова Проксимиан.
– Лира, – сказал Элиас тихо.
– Да?
– Ты боишься?
Она долго молчала. Потом:
– Да. Но не того, чего ты думаешь.
– А чего?
Лира сняла очки. Без них её глаза казались больше, уязвимее.
– Я боюсь, что они дадут нам ответ, – сказала она. – Ответ на вопрос, который мы задавали себе четыреста двадцать три года. И что этот ответ… – она запнулась. – Что этот ответ нам не понравится.
Элиас не ответил.
Он думал о Майе. О её лице за стеклом, о её губах, формирующих слова, которые он не услышал.
Что?
Четыреста двадцать три года он нёс этот вопрос. Все семь итераций, все шесть смертей и рождений. Он думал, что найдёт ответ здесь, у чужой звезды, среди существ, которые жили миллионы лет.
Но ответа не было.
Были только новые вопросы.
Он не знал.
Глава 2: Криокамера
Корабль «Тесей», медицинский блок. 7 сентября 2570 года, вечер.
Криокамера стояла в дальнем углу медблока, за стеклянной перегородкой, отделявшей её от остального оборудования. Амара знала каждую царапину на её корпусе, каждый индикатор на панели управления, каждый звук, который она издавала – тихое гудение систем охлаждения, едва слышный щелчок компрессора каждые сорок семь секунд, шорох циркулирующего хладагента.
Четыреста двадцать три года она слушала эти звуки.
Она подошла к камере и положила руку на прохладный металл. Температура внутри: минус сто девяносто шесть градусов Цельсия. Давление: стабильно. Уровень криопротектора: оптимальный. Клеточная целостность образца: девяносто три и семь десятых процента.
Девяносто три и семь.
Когда Амара-1 поместила эмбрион в камеру, показатель был девяносто восемь и четыре. За четыреста двадцать три года они потеряли почти пять процентов. Деградация была неизбежной – даже при идеальных условиях хранения квантовые эффекты медленно разрушали молекулярные связи. Но пять процентов за четыре века – это было лучше, чем они рассчитывали.
Майра всё ещё была жива.
Если можно назвать жизнью существование в виде замороженного сгустка клеток размером с рисовое зерно.
Амара села на табурет, который стоял у камеры так давно, что никто уже не помнил, кто его сюда поставил. Возможно, Амара-2. Или Амара-3. Одна из них решила, что проверять показатели удобнее сидя, и с тех пор табурет стал частью ритуала – как проверка температуры, как ежедневный разговор, как обещание, которое она повторяла снова и снова.
– Привет, малышка, – сказала она негромко. – Мы долетели.
Криокамера гудела. Компрессор щёлкнул.
– Я знаю, ты не слышишь. Ты вообще ничего не чувствуешь – это и есть смысл криостазиса. Но я всё равно говорю. Потому что… – Амара замолчала, подбирая слова. – Потому что я обещала.
Она помнила этот момент. Не как факт из чужой жизни – а как свой собственный, живой, болезненно яркий.
Амара сидела перед пятью людьми в белых халатах, и её руки были сцеплены на коленях так крепко, что костяшки побелели. Восемь недель беременности. Она узнала три дня назад – тест, который она откладывала снова и снова, потому что боялась результата.
Боялась – и надеялась одновременно.
– Доктор Окафор, – сказал председатель совета, мужчина с седой бородой и усталыми глазами. – Вы понимаете, что протокол однозначен? Беременность несовместима с первым переносом сознания. Риски для плода – стопроцентные. Риски для матери – неприемлемо высокие.
– Я понимаю.
– Тогда вы понимаете, что у вас есть два варианта. – Он загнул пальцы. – Первый: прервать беременность и продолжить подготовку к миссии. Второй: отказаться от миссии и сохранить ребёнка.
Амара молчала.
Она готовилась к этой миссии семь лет. Прошла отбор из сорока тысяч кандидатов. Изучила каждый аспект переноса сознания, каждый протокол, каждый риск. Она была лучшим медиком, которого могли найти – и она знала это без ложной скромности.