Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 9)
Он откинулся в кресле – ремни натянулись, удержали, в невесомости «откинуться» означало слегка отплыть и зависнуть. Потёр глаза. Посмотрел снова.
Бугорок никуда не делся.
– Послушайте, – сказал он монитору, – это, вероятно, артефакт. Калибровка датчика. Тепловой дрейф. Остаточная намагниченность корпуса контейнера. Что угодно.
Монитор не ответил. Бугорок – тоже.
Амаду открыл журнал и записал: «Контейнер #17 (также #16, #18, #19) – микроаномалия в низкочастотной области Φ-спектра (0.01-0.08 Гц). Характер: регулярная структура, не соответствующая известным биофизическим процессам. Интенсивность: на грани разрешения дистанционного датчика. Гипотеза: артефакт? Тепловой дрейф? Проверить калибровку датчика при следующем обслуживании. Приоритет: низкий.»
Приоритет: низкий. Потому что у него был другой приоритет.
Он закрыл спектры и открыл энергетические данные. 1.13 кВт лишней мощности. Переборка без заклёпок. Гудение за стеной.
Амаду выключил экран. Посидел в темноте – лаборатория без света была чёрной, абсолютно, как капсула в сенсорной депривации. Только зелёная точка индикатора на планшете – крошечная, как далёкая звезда.
Он включил свет. Открыл шкаф с оборудованием.
Диагностический датчик Φ-активности – портативный, размером с толстую книгу, масса два килограмма. Разрешение – ниже, чем у стационарного оборудования, но достаточное для полевой работы: определение наличия или отсутствия Φ-паттерна, грубая оценка целостности, базовая классификация – парциальная или полная. Амаду привёз его с собой – официально, для контроля целостности штатных контейнеров. Неофициально – для того, чтобы найти то, что искал.
Он взял датчик, проверил заряд – семьдесят процентов, достаточно для нескольких часов – и вернулся в контейнерный отсек.
Отсек был пуст – экипаж «Лагранж-3» не появлялся здесь без необходимости. Для гражданских контейнерный отсек был складом: холодным, гудящим, неуютным. Они заходили раз в неделю для визуальной проверки – посмотреть, не течёт ли, не мигает ли аварийная индикация – и уходили. Амаду оставался здесь по два часа в день. Они привыкли. Перестали обращать внимание.
Он проплыл через весь отсек – мимо рядов контейнеров, мимо пара жидкого гелия, который стелился между рамами как перевёрнутый туман, – к дальней переборке. Шесть метров пустого пространства. Стена без заклёпок.
Амаду выключил свет.
Темнота наступила мгновенно – полная, плотная, физическая. Не «стало темно» – «мир исчез». В невесомости темнота была абсолютной: ни пола, ни потолка, ни стен – ничего, кроме собственного тела, которое плавало в пустоте, как в утробе. Амаду почувствовал, как желудок сделал медленный оборот – рефлекс, вестибулярный, мозг искал ориентир и не находил.
Он включил датчик. Экран вспыхнул – зелёный свет, резкий, единственный источник в абсолютной темноте. Свет лёг на лицо Амаду – зелёная маска на чёрном фоне, глаза, щёки, лоб, подбородок – и на переборку перед ним, превратив серый металл в зелёную стену.
Амаду приложил датчик к переборке. Плоскость сенсора – к металлу. Холод проник через корпус прибора в ладонь, несмотря на перчатку. Гудение криосистем ощущалось теперь не только рёбрами – через датчик, через руку, через кости, прямо в зубы: частота была на грани слышимости, и тело не могло решить, слышит оно или чувствует.
На экране появилась шкала: интенсивность Φ-поля. Стрелка стояла на нуле. Амаду ждал – секунду, две, пять. Датчику нужно было время: он слушал квантовые корреляции через сантиметр алюминия, через вакуумный зазор, через обшивку контейнера – если за стеной были контейнеры. Слабый сигнал, фоновый шум, нужно накопить.
Десять секунд.
Стрелка дрогнула.
Пятнадцать.
Стрелка сдвинулась – медленно, как стрелка компаса, ищущего север. Вправо. Выше нуля. Сигнал есть.
Двадцать секунд.
Стрелка ушла вправо – не на один пиксель, не на два. Она ушла до середины шкалы и продолжала расти. Амаду смотрел на неё, и зелёный свет экрана лежал на его лице как хирургическая лампа – ровно, безжалостно, высвечивая каждую складку, каждый мускул, каждое движение зрачков.
Тридцать секунд. Стрелка стабилизировалась. На экране – данные.
Φ-поле: обнаружено. Источников: ≥12. Расстояние до ближайшего: ~2.0 м (через переборку). Тип: криоквантовая ячейка, стандартный форм-фактор. Целостность: высокая (>95%).
Двенадцать.
Минимум двенадцать источников Φ-поля. За переборкой, которой не было на чертежах. Двенадцать криоквантовых контейнеров, которых не было в манифесте. Двенадцать единиц Φ-субстрата, о которых не знал никто – ни командир эскорта, ни Конвойный корпус, ни ОЕС.
Или кто-то знал.
Амаду висел в темноте, одной рукой прижимая датчик к переборке, другой – цепляясь за раму ближайшего контейнера, и зелёный свет экрана рисовал на его лице маску, в которой были только глаза – широко открытые, неподвижные, как у человека, который увидел то, что искал, и теперь жалеет, что нашёл.
Двенадцать контейнеров. Их нет в манифесте.
Гудение криосистем – за стеной и вокруг – было одинаковым. Тот же тон. Та же частота. Те же стабилизаторы. Тот же субстрат.
Или не тот же.
Амаду медленно отнял датчик от стены. Экран погас – темнота вернулась, полная, безусловная. В темноте были только звуки: гудение, собственное дыхание, стук пульса в висках – быстрый, слишком быстрый, 90 ударов, 95, тело реагировало раньше, чем мозг успевал решить, нужно ли бояться.
Он включил свет.
Переборка – серая, гладкая, без заклёпок. Сварной шов – свежий. За ней – двенадцать контейнеров, которых не существовало.
Амаду убрал датчик в карман комбинезона. Достал планшет. Записал – медленно, точно, каждое слово выверяя, как выверяют формулировку диагноза:
«День 30. Обнаружена скрытая полость за переборкой контейнерного отсека грузовика «Лагранж-3». Переборка – нестандартная, установлена позже заводской сборки (свежий сварной шов, отсутствие заклёпок). За переборкой – минимум 12 криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом, не указанных в манифесте. Целостность Φ-паттернов – высокая. Энергопотребление скрытых контейнеров – предположительно +1.13 кВт, что объясняет аномалию в показаниях криосистемы. Характер субстрата (парциальная/полная экстракция) – невозможно определить дистанционно. Необходим вскрытие переборки и прямая диагностика. Рекомендация: уведомить командира эскорта. Приоритет: максимальный.»
Он сохранил запись. Поставил пароль – не от паранойи, а от привычки: данные защищаются, это первое, чему учат в лаборатории. Потом закрыл планшет, привязал к запястью и посмотрел на стену – в последний раз, как будто хотел убедиться, что она настоящая, что он не выдумал, что двенадцать контейнеров за переборкой – не артефакт воображения, уставшего от месяца одиночества и рециркулированного воздуха.
Стена была настоящая. Сварной шов – тоже. Гудение – тоже.
Амаду развернулся и поплыл к выходу из отсека. Мимо рядов штатных контейнеров – белых, промаркированных, учтённых. Мимо пара гелия – медленных облаков, которые расступались перед ним и смыкались за спиной. Мимо кабелей и труб, мимо стерильного света и стерильного холода, мимо сорока пяти единиц Φ-субстрата, каждая из которых стоила годовой бюджет колонии.
У выхода он остановился. Обернулся. Отсек лежал перед ним – длинный, ровный, холодный. Контейнеры гудели. Дальняя стена – ровная серая поверхность – молчала.
За ней были ещё двенадцать. Как минимум.
Двенадцать – чего? Стандартных контейнеров, которые забыли вписать в манифест? Резервных ячеек? Контрабанды?
Или двенадцать – кого?
Амаду выключил свет в отсеке и закрыл дверь. Щелчок замка. Тишина.
Он стоял в коридоре жилой секции «Лагранж-3» – узком, тёплом по сравнению с отсеком (плюс восемнадцать вместо минус тридцати), пахнущем едой из камбуза (сублимированная паста, белковый концентрат – одинаковый запах каждый день, запах, который через месяц становится фоном, а через два – тошнотой). Где-то за переборкой – голоса экипажа, кто-то смеялся, кто-то звякал посудой.
Он пошёл в лабораторию. Закрыл дверь. Сел. Пристегнулся. Включил экран. Открыл данные – энергопотребление, спектры, запись обхода.
И задал себе вопрос, на который, он знал, не хотел получать ответ:
Что в этих контейнерах – и кто поставил их туда?
Глава 4: Контакт
Сорок семь дней – и ничего.
Это было хуже, чем что-то. Сорок семь дней разгона: 0.15g, ровных, монотонных, как капельница. Земля давно перестала быть диском – стала точкой, потом – ещё одной звездой среди звёзд, потом Инга перестала искать её на экране задней камеры. Конвой шёл по синей линии маршрута, как поезд по рельсам: шесть кораблей, растянутых на пятьсот километров, каждый – маленькое тёплое пятно в бесконечном холоде. Скорость – 1 840 километров в секунду. Шесть десятых процента скорости света. Достаточно, чтобы долететь от Земли до Луны за три с половиной минуты. Недостаточно, чтобы почувствовать движение: на мостике «Стокгольма» – те же экраны, тот же гул, тот же запах рециркулированного воздуха и пакетированного кофе, те же лица, те же числа.
Рутина.
Инга жила по расписанию, вбитому в мышечную память десятью годами службы: подъём в 06:00, вахта с 06:30 до 14:30, обход корабля – инженерная секция, жилая секция, мостик, – ужин, тренировка (велотренажёр, тридцать минут, борьба с атрофией мышц при пониженной гравитации), отчёт «Арбитру», сон. Каждый день – одинаковый. Каждый день – на один ближе к «Янусу». И на один – ближе к тому, что ждало на маршруте, если верить досье с сорокапроцентным ростом рейдерской активности.