Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 8)

Но десять метров от последнего ряда до переборки – это слишком много. Если ряды занимают двадцать четыре метра, а отсек – сорок, то техническая зона начинается на двадцать четвёртом метре. От двадцать четвёртого до сорокового – шестнадцать метров. Но переборка, которую он видел – переборка с двумя лючками – была не на двадцать четвёртом метре. Она была ближе. Она была на тридцатом.

Шесть метров. Между последним рядом контейнеров и переборкой – шесть метров пустого пространства. Стена – гладкая, без контейнеров, без рам, без направляющих. Просто – стена.

Амаду повис в невесомости, глядя на эту стену, и думал.

Шесть метров – это три ряда. Три ряда по пять контейнеров – пятнадцать контейнеров. Которых нет. Которые должны быть – по чертежу «Маула» – но которых нет. Вместо них – переборка.

Послушайте, сказал он себе – мысленно, привычным тоном начала рассуждения, – послушайте, есть простое объяснение. Грузовик модифицирован. Техническую зону расширили – дополнительные компрессоры, резервная система, что-нибудь. «Маулы» модифицируются постоянно, каждый оператор подгоняет под себя. Ничего необычного.

Но модификация отражается в технической документации. А техническую документацию Амаду прочитал – на Земле, перед назначением, в рамках той самой дотошности, которая отличала учёного от дилетанта. В документации «Лагранж-3» – стандартная компоновка. Девять рядов. Шестнадцать метров технической зоны. Никаких расширений.

Амаду подплыл к переборке. Протянул руку – пальцы коснулись металла. Холодный, гладкий, ровный. Стандартная переборка из корабельного алюминия, ничем не отличающаяся от любой другой на грузовике.

Кроме одного: на ней не было заклёпок.

Стандартная переборка на «Маулах» крепилась заклёпками – четыре ряда, шаг двадцать сантиметров, головки утоплены заподлицо. Амаду видел такие заклёпки на всех других переборках грузовика – в коридорах, в жилом отсеке, в тамбуре. Здесь – нет. Поверхность была ровной, без единого углубления. Сварной шов по периметру – аккуратный, свежий, без следов окисления.

Свежий.

Амаду провёл пальцем по шву. Гладкий. Чистый. Ни пятнышка ржавчины, ни потемнения. Стандартный сварной шов на корабле двенадцатилетнего возраста выглядит иначе: тусклый, чуть шершавый, с микротрещинами от термоциклов. Этот шов был новый. Этой переборки не было здесь, когда «Лагранж-3» сходил со стапеля.

Её поставили позже. Недавно.

Амаду отпустил переборку и отплыл на метр. Завис, скрестив руки на груди – рефлекторный жест, бесполезный в невесомости, но успокаивающий. Посмотрел на стену. Стена смотрела на него – ровная, серая, молчаливая.

Он поднял руку и постучал.

Стук по переборке – костяшками пальцев, тремя быстрыми ударами. Глухо. Металл, за ним – что-то плотное. Амаду сдвинулся на полметра влево и постучал снова. Глухо. Ещё полметра.

Звонко.

Отличие было мгновенным и безошибочным – как разница между стуком по стене и стуком по двери. Глухой звук – за металлом твёрдое: оборудование, конструкция, ещё один слой обшивки. Звонкий звук – за металлом пустота. Воздух. Пространство.

Амаду простучал всю переборку – систематично, через каждые полметра, слева направо, сверху вниз. В невесомости «сверху вниз» не имело смысла, но привычка к порядку работала и без гравитации. Результат: зона пустоты – примерно четыре метра в ширину и три в высоту. За переборкой было помещение. Не техническая зона – помещение, отдельное, скрытое за стенкой, которой не было на чертежах.

Он приложил ухо к металлу. Бесполезно – в невесомости ухо к переборке приложить сложнее, чем кажется: тело отталкивается от стены, нужно держаться. Амаду упёрся ладонью в раму последнего ряда контейнеров, а головой – в переборку, и замер.

Гудение.

Тихое, низкочастотное, знакомое. Точно такое же, как от контейнеров в отсеке. Гудение квантовых стабилизаторов.

За стеной были контейнеры.

Амаду вернулся к рабочей станции в лабораторном закутке «Лагранж-3» – крохотном помещении в жилой секции грузовика, два на два метра, стол с привинченным экраном, стул с ремнями, шкаф с диагностическим оборудованием. Единственное место на борту, которое принадлежало ему – по контракту, по должности, по праву человека, которому нужно работать с данными, а не с людьми.

Он закрыл дверь. В невесомости двери не хлопали – скользили на магнитных рельсах и щёлкали замком, тихо, как приговор.

Сел. Пристегнулся. Положил планшет на стол – планшет остался на месте, магнитный фиксатор. Открыл данные.

Дело в том, что Амаду Сисе не был просто научным консультантом. Вернее – был, но это было обложкой. Настоящая работа – мандат комиссии Генеральной Ассамблеи по расследованию нелегальных Φ-экстракций, документ, подписанный председателем комиссии в Женеве за три месяца до отправки конвоя. Мандат давал Амаду полномочия, о которых не знал ни капитан Энгстрём, ни командир эскорта Вестергорд, ни кто-либо ещё на борту: право доступа к любым данным, связанным с Φ-субстратом, право фиксации доказательств, право – теоретическое, бесполезное в четырёх световых месяцах от ближайшего суда – на задержание подозреваемых.

Он не хотел эту работу. Он был учёным – нейрофизиком, специалистом по Φ-диагностике, человеком, который пятнадцать лет изучал сознание как физический феномен и написал диссертацию о корреляции между эмоциональной насыщенностью Φ-паттернов и плотностью синаптических связей в префронтальной коре. Он не был детективом, не был офицером, не был героем. Он был человеком, который умел читать Φ-спектры – и которого именно поэтому попросили.

«Попросили» – неточное слово. Председатель комиссии, немолодая женщина с лицом, на котором было написано слишком много заседаний и слишком мало сна, сказала: «Доктор Сисе, у нас есть информация – непроверенная, косвенная, недостаточная для суда – о том, что «Нексум Фарма» проводит нелегальные полные экстракции и маскирует их под стандартные парциальные. Нам нужен человек, который может это доказать. Не юрист, не полицейский – учёный. Человек, который по спектру отличит парциальную от полной. Вы – лучший в этой области. Полетите?»

Амаду сказал «да» – не из героизма, не из чувства долга, а по той же причине, по которой учёный соглашается проверить чужую гипотезу: потому что данные должны быть проверены. Потому что если «Нексум» действительно убивает людей и прячет результат в контейнерах, кто-то должен это увидеть. И этот кто-то должен уметь отличить убийство от процедуры – по цифрам, по спектру, по разнице между рваным облаком парциальной экстракции и гладкой сферой полной.

Амаду умел. Он единственный на борту умел.

Он открыл программу Φ-диагностики и загрузил данные обхода. Сорок пять контейнеров, сорок пять Φ-спектров – снятых дистанционно, через корпус, без вскрытия ячейки. Разрешение – невысокое, но достаточное для общей оценки: целостность паттерна, глубина когерентности, спектральная плотность.

Он просматривал спектры по одному – рутина, как чтение кардиограмм. Контейнер первый: парциальная экстракция, стандартный профиль. Рваное облако – неравномерное, с провалами и пиками, как горный ландшафт. Это – нормально. Парциальная экстракция забирает тридцать процентов Φ-субстрата, оставляя семьдесят в мозгу донора. Извлечённый фрагмент – неполный по определению, он несёт следы отрыва, рубцы, шум. Как фотография, разрезанная ножницами: каждый кусок – часть целого, но края рваные, и по краям – потерянная информация.

Контейнер второй: аналогичный профиль. Третий. Четвёртый. Амаду листал – привычно, механически. Глаза считывали форму облака, мозг классифицировал: стандарт, стандарт, стандарт.

Контейнер семнадцатый.

Амаду остановился.

Спектр семнадцатого контейнера – стандартный. Рваное облако, как у всех. Но внизу, на краю спектра, в низкочастотной области, где обычно – плоская линия фона – что-то было. Крохотное. На грани разрешения. Пиксель. Может быть – два пикселя.

Амаду масштабировал. Увеличил низкочастотную область в двадцать раз. Шум стал грубее – зернистость аппарата, тепловые артефакты, квантовые флуктуации фона. На этом фоне – бугорок. Маленький, едва различимый, как холмик на горизонте в тумане.

Он сменил шкалу – логарифмическую на линейную. Бугорок стал чётче. Не шум – структура. Регулярная. Повторяющаяся. Крошечная, но – Амаду прищурился, наклонился к экрану – не случайная.

Что это?

Амаду знал Φ-спектры. Он знал их, как музыкант знает ноты – по форме, по звучанию, по тому, как они складываются в паттерны. Он знал, как выглядит стандартная парциальная: рваное облако с характерными провалами на частотах 40-100 Гц (область гамма-осцилляций, корреляты сознательного внимания) и пиками на 4-8 Гц (тета-ритмы, эмоциональная память). Он знал, как выглядит шум: хаотичный, бесструктурный, равномерно распределённый по спектру.

То, что он видел – не было ни тем ни другим. Структура в области 0.01-0.1 Гц – ультранизкочастотная зона, которая в стандартной Φ-диагностике считалась мёртвой. Ничего интересного: фоновая активность нейроглии, сосудистые пульсации, остаточные биоритмы. Шум, который фильтруется при анализе. Ни один диагност не смотрит на эту область – нечего смотреть.

Но.

Амаду проверил контейнеры шестнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Тот же бугорок – на грани разрешения, еле различимый, но – Амаду совместил четыре спектра – одинаковый. Не шум. Шум не повторяется.