Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 7)

Она убрала фотографию обратно в карман. Застегнула клапан. Прижала ладонь к нагрудному карману – через ткань скафандра фотография не чувствовалась, но Кейлин знала, что она там, и этого хватало.

Четырнадцать месяцев. Семь – перелёт, месяцы – дрейф, потом – всё или ничего. Один перехват. Один грузовик. Одно «если».

Четырнадцать месяцев. Тесная кабина, плюс восемь, урезанный паёк, шестнадцать часов сна. Три человека в жестянке посреди ничего. Дельты – на один бросок.

Кейлин положила руки на педали. Педали были тугие – шахтёрские, для тяжёлой работы. Металл через подошвы ботинок: холодный, шершавый, знакомый.

Четырнадцать месяцев.

Ей хватит.

Глава 3: 1.2 тонны

Контейнер номер двадцать семь показывал 4.003 кельвина. На три тысячных выше нормы. Амаду Сисе записал значение в журнал – электронный, на планшете, привязанном к запястью карабином, потому что в невесомости непривязанные вещи уплывают, а уплывший планшет в контейнерном отсеке грузовика – это два часа поисков между рядами белых цилиндров, которые все выглядят одинаково и все гудят на одной частоте.

4.003. Не критично. Допуск – плюс-минус десять милликельвинов. Три тысячных – это даже не повод для пометки. Просто цифра. Амаду записал её, потому что записывал всё – привычка, вбитая пятнадцатью годами лабораторной работы, привычка, которую его научный руководитель в Дакарском университете называла «единственным отличием учёного от дилетанта»: дилетант записывает результаты, учёный записывает всё, включая то, что результатом не является.

Он оттолкнулся от контейнера двадцать семь – мягко, кончиками пальцев, привычное движение, десятки раз повторённое за месяц перелёта – и поплыл к контейнеру двадцать восемь. Магнитные ботинки были пристёгнуты к поясу: он не использовал их в отсеке, предпочитая невесомость. В ботинках – ходишь, в невесомости – летаешь, а между рядами контейнеров летать было быстрее, удобнее и, если честно, приятнее. Единственное удовольствие, которое он позволял себе на грузовике, где всё остальное удовольствие заключалось в пакетированном кофе и разговорах с экипажем, который разговоров не искал.

Контейнерный отсек «Лагранж-3» занимал семьдесят процентов объёма грузовика – цилиндрическое пространство сорок метров в длину и двенадцать в диаметре, заполненное рядами криоквантовых контейнеров на направляющих рамах. Девять рядов по пять контейнеров в каждом – сорок пять единиц, стандартная загрузка для «Маула». Между рядами – проходы шириной в метр, достаточные, чтобы протиснуться в скафандре. Вдоль стен – магистрали охлаждения: трубы жидкого гелия в вакуумной изоляции, толщиной в руку, обмотанные серебристой термоплёнкой. По потолку – кабели диагностики и питания, стянутые в пучки, промаркированные через каждые полметра: синий – данные, красный – силовой, жёлтый – аварийный.

Свет в отсеке – стерильный белый, от панелей на потолке. Тени – резкие, геометричные, от контейнеров и рам. В невесомости тени вели себя иначе, чем на земле: они не ложились на пол – они просто были, повсюду, как второй слой реальности, наложенный на первый. Амаду привык. К невесомости привыкаешь за неделю. К теням – за две. К гудению криосистем – никогда: низкий, утробный, почти инфразвуковой звук, который не слышался ушами, а чувствовался рёбрами. Как будто что-то внутри контейнеров дышало – медленно, терпеливо, не торопясь.

Амаду знал, что внутри ничего не дышало. Внутри был Φ-субстрат: квантово-когерентная структура, извлечённая из человеческого мозга, хранящаяся при четырёх кельвинах в вакуумной изоляции с активным квантовым стабилизатором. Не дышала. Не думала. Не чувствовала. Просто – существовала. Как запись на плёнке, которую никто не проигрывает.

Он знал это – и всё равно, каждый раз, когда прикладывал ладонь к контейнеру и чувствовал через перчатку вибрацию стабилизатора, что-то внутри него, что-то ненаучное и непрофессиональное, шептало: там кто-то есть.

Контейнер двадцать восемь: 4.001 кельвина. Норма. Записал.

Контейнер двадцать девять: 4.000. Идеально. Записал.

Контейнер тридцать: 4.002. Записал.

Рутина. Тридцатый день перелёта. Месяц в замкнутом пространстве с девятью людьми, из которых восемь – гражданские, не склонные к разговорам о нейрофизике сознания за ужином. Амаду не жаловался – он не умел жаловаться, это было вычтено из него генетикой, воспитанием и пятнадцатью годами академической карьеры, где жаловаться было некому, потому что все вокруг были заняты тем же. Он делал свою работу: мониторинг криосистем, контроль целостности Φ-контейнеров, ежедневный обход с записью температуры, давления и когерентности. И другую свою работу – ту, о которой не знал никто на борту, кроме него самого и человека в Женеве, который подписал мандат комиссии Генеральной Ассамблеи.

Но о другой работе – потом. Сейчас – обход.

Он добрался до контейнера тридцать четыре, когда заметил.

Не глазами – глаза в рутинном обходе смотрели на планшет, на цифры, на бесконечную колонку показаний. Заметил чем-то другим – тем чувством, которое появляется у лабораторных крыс и нейрофизиков после многих лет работы с данными: ощущением, что цифра не та. Не ошибочная. Не опасная. Просто – не та.

Амаду остановился. В невесомости «остановиться» означало – схватиться за раму контейнера и позволить инерции погаснуть. Он завис между тридцать четвёртым и тридцать пятым рядом, одной рукой на раме, другой – на планшете, и посмотрел на экран.

Энергопотребление криосистемы.

Общее энергопотребление контейнерного отсека «Лагранж-3» за последние двадцать четыре часа: 14.7 кВт.

Расчётное энергопотребление для сорока пяти контейнеров при текущем режиме: 13.6 кВт.

Разница: 1.1 кВт. Восемь процентов.

Амаду нахмурился. Восемь процентов – не катастрофа. Криосистемы грузовиков работали с запасом мощности в двадцать-двадцать пять процентов – инженерный стандарт для оборудования, которое нельзя чинить в полёте. Но восемь процентов – это не шум. Шум – полпроцента, процент. Колебания температуры, неравномерность изоляции, старение компрессоров. Восемь – это что-то конкретное.

Он пересчитал. Достал из кармана второй планшет – личный, не бортовой, с программой, которую написал сам три года назад для лаборатории в Дакаре, потом адаптировал для полевых условий. Вбил данные: количество контейнеров, температура каждого, мощность компрессоров, теплопритоки от корпуса. Программа посчитала за двенадцать секунд.

Расчётное: 13.58 кВт. Фактическое: 14.71 кВт. Разница: 1.13 кВт. Восемь и три десятых процента.

Ошибки не было.

– Дело в том, – сказал Амаду вслух, обращаясь к контейнеру тридцать четыре, который не слушал, – что лишний киловатт – это лишний источник теплопритока. Либо утечка в изоляции магистрали, либо неисправность компрессора, либо…

Либо в отсеке больше контейнеров, чем в манифесте.

Он не закончил мысль. Вернее – закончил, но не вслух, а в той части сознания, где учёные держат гипотезы, которые ещё слишком рано озвучивать: без данных гипотеза – это слух, а слухи на грузовике в межзвёздном пространстве опаснее утечки гелия.

Амаду посмотрел на часы. 11:40 бортового времени. Обход обычно занимал два часа: пятнадцать минут на каждый ряд из пяти контейнеров, девять рядов – два часа пятнадцать минут, если не отвлекаться. Он был на седьмом ряду. Оставалось два.

Он продолжил обход – но теперь смотрел не только на показания температуры.

Контейнерный отсек «Лагранж-3» был спроектирован, как все грузовые отсеки на «Маулах»: цилиндр, девять рядов, пять контейнеров в ряду. Направляющие рамы – стандартные, с шагом два метра между осями. Проходы – метр. Простая геометрия: девять рядов по два метра – восемнадцать метров, плюс проходы, плюс зазоры от стен – итого двадцать четыре метра полезной длины отсека из сорока общих. Остальные шестнадцать – техническая зона: компрессоры, теплообменники, магистрали, резервные системы.

Амаду знал эти цифры наизусть – он изучил чертежи «Маула» ещё на Земле, перед назначением. Дело в том, что нейрофизик, который летит на грузовике с Φ-субстратом, обязан понимать системы хранения так же, как хирург обязан понимать анатомию операционной: не для того чтобы оперировать, а для того чтобы знать, где стоит каждый инструмент, когда что-то пойдёт не так.

Он закончил обход – контейнеры с тридцать пятого по сорок пятый, показания в норме, никаких аномалий – и завис у дальней стены отсека, там, где заканчивался последний ряд и начиналась техническая зона. Переборка – стандартная, серый металл, два лючка для обслуживания магистралей, маркировка: «Техническая зона. Доступ: инженерный персонал».

И вот тут Амаду начал считать.

Не контейнеры – он их уже пересчитал, сорок пять, всё сходилось. Он считал пространство. Ряды.

Первый ряд – от носовой переборки: два метра до оси контейнеров, метр проход, два метра до оси следующего ряда. Второй ряд, третий, четвёртый… Он плыл вдоль отсека, касаясь рам кончиками пальцев, и считал. Вот он, пятый ряд. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый – последний.

Девять рядов. Сорок пять контейнеров. Всё на месте.

Но от девятого ряда до переборки технической зоны – десять метров.

Амаду остановился.

Десять метров. Он пересчитал: девять рядов по два метра шага – восемнадцать метров. Плюс проходы, зазоры – двадцать четыре метра. Общая длина отсека – сорок метров. Техническая зона – шестнадцать метров. Двадцать четыре плюс шестнадцать – сорок. Сходится.