Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 6)

Дельта-V «Пепельницы»: 1 480 м/с. Полный бак, включая резерв. Корвет класса «Фрея» имел четырнадцать тысяч. Грузовик класса «Маул» – около двух тысяч. «Пепельница» – тысячу четыреста восемьдесят. В десять раз меньше корвета. Разница между ястребом и воробьём.

Но воробей знает дорогу.

Конвой пойдёт от Земли по стандартной межзвёздной траектории – семь месяцев разгона, семь месяцев торможения. Кейлин не могла догнать конвой в пути – её «Пепельница» была слишком медленной. Но она могла прилететь к точке торможения раньше конвоя и ждать.

Фокус был в том, что Кейлин уже находилась в системе Тау Кита. «Пепельница» базировалась в поясе астероидов, в двух астрономических единицах от станции «Янус». Ей не нужно было лететь восемь световых лет. Ей нужно было пролететь четыреста миллионов километров внутри системы и занять позицию на пути конвоя – в точке, где грузовики начнут торможение и будут наиболее уязвимы: развёрнуты кормой вперёд, факелы слепят сенсоры, манёвр ограничен.

Четыреста миллионов километров. На тысяче четырёхстах восьмидесяти метрах в секунду дельты.

Хватит. Впритык.

Кейлин вывела маршрут на экран. Тонкая линия – от пояса астероидов к точке перехвата. Перелёт: семь месяцев на малой тяге, потом – дрейф. Выключить двигатели, выключить всё, лечь и ждать. Месяцы ожидания в дрейфе – без двигателей, без тепла, без движения. Кислород на рециркуляции. Еда – сухпайки. Пространство – четыре метра на три. Три человека. Чем меньше двигаешься, тем меньше дышишь, тем дольше хватает кислорода. Лежать, смотреть в потолок, считать заклёпки.

Четырнадцать месяцев. Четырнадцать месяцев от сейчас до момента, когда конвой 71 войдёт в систему Тау Кита и начнёт торможение.

– Леон, – сказала Кейлин. – Ресурсы жизнеобеспечения. На четырнадцать месяцев.

Леон считал полминуты. Его пальцы бегали по клавиатуре, глаза – по столбцам цифр.

– Кислород: хватит, если минимизировать активность. Шестнадцать часов сна в сутки. Физические упражнения – отменить. Разговоры – сократить. Считай, мы будем лежать и дышать. Еда: сухпайков – на одиннадцать месяцев при полном рационе, на четырнадцать – при урезанном. Будем голодные, но живые. Вода: рециркуляция вытянет. Тепло: реактор на минимуме – плюс восемь градусов в кабине. Жить можно. Комфортно – нет.

– Нам не нужно комфортно, – сказала Кейлин. – Нам нужно живыми.

– Тогда хватит. Еле.

Кейлин кивнула.

Она знала, что «еле» – это слово, которое в космосе означает: если ничего не сломается, если рециркулятор не откажет, если солнечные панели не получат микрометеоритом, если никто не заболеет. Если, если, если. Слишком много «если» для одного буксира с тремя людьми на борту.

– Марта, – позвала Кейлин.

Марта выплыла из спального отсека. Колено она больше не сжимала – отпустила, как будто решила, что боль подождёт.

– Слушаю.

– Есть работа. Конвой 71. Четыре грузовика, два корвета. Отправка через две недели с земной орбиты. Прибытие в систему – через четырнадцать с половиной месяцев. Наша цель – грузовик «Лагранж-3».

Марта смотрела на экран, на тонкую линию маршрута, на цифры, на счётчик кислорода. Её лицо не выражало ни энтузиазма, ни страха – только усталое профессиональное внимание человека, который оценивает задачу.

– Корветы, – сказала она. – Два. Класс «Фрея». Рэйлганы, торпеды, лазеры. Мы – три буксира с шахтёрским оборудованием. Как?

– Нас будет больше, чем три. Я свяжусь с Хансеном и Ду Фэй. У них два буксира в дрейфе у Тау Кита f. Они ждут работу. Пять буксиров – два корвета. Соотношение лучше.

– Пять буксиров – это пять мишеней, – сказала Марта. – Без брони, без оружия, без…

– У нас есть резаки, монтажные пистолеты и манипуляторы. И десять лет опыта в поясе. Корветы – военные, они думают военными категориями: перехватный курс, огневой рубеж, тактическое построение. Мы думаем иначе. Мы думаем камнями.

Марта подняла бровь.

– Камнями. Астероиды, пыль, обломки. Мы знаем пояс. Мы знаем мёртвые зоны. Мы знаем, где сенсоры слепнут, где тепловой фон маскирует сигнатуру, где можно спрятаться за булыжником и ждать. Корвет видит далеко – но он видит то, что движется. А мы умеем не двигаться.

Марта молчала. Леон – тоже. В кабине было тихо – только гудение вентиляции, тонкое и неровное, как дыхание больного.

– Это атака в один конец, – сказала Марта наконец. Не как вопрос.

– Если провалим – да. Дельты на возвращение не хватит. Мы выложим всё на перехват. Но если возьмём грузовик – у нас будет его топливо, его системы, его жизнеобеспечение.

– «Если возьмём». Если, Кейлин.

– Да. Если.

Марта посмотрела на неё – тем взглядом, который Кейлин видела у шахтёров перед спуском в шахту, которая уже один раз обвалилась: не страх и не храбрость, а арифметика. Стоит ли? Что я получу? Что потеряю? Есть ли выбор?

– Контакт, – сказала Марта. – Этот твой аноним. Откуда он знает про «Лагранж-3»?

– Не знаю.

– Что там, на этом грузовике?

– Контакт говорит: «то, что изменит всё». Доказательства. Я не знаю, какие. Но он ни разу не ошибся в данных.

– Он ошибся с конвоем шестьдесят девять.

– Данные были правильные. Обстоятельства изменились.

Марта хмыкнула – звук, в котором было пятьдесят процентов скепсиса и пятьдесят процентов того, что Кейлин интерпретировала как «ладно, чёрт с тобой».

– Леон, – сказала Марта. – Ты молчишь.

Леон поднял глаза от экрана.

– Я считаю. Четырнадцать месяцев в кабине четыре на три. Три человека. Без движения. При плюс восьми. На урезанном пайке. – Он помолчал. – Я в деле. Но если кто-нибудь будет храпеть, я его убью раньше, чем мы долетим.

Марта фыркнула – что-то почти похожее на смех. Почти.

– Когда выход? – спросила она.

– Через двое суток. Мне нужно связаться с Хансеном и подготовить «Пепельницу». Леон – маршрут и программа дрейфа. Марта – ревизия жизнеобеспечения, каждый грамм кислорода, каждый пакет еды.

Марта кивнула и уплыла в технический отсек – если закуток с инструментами и баллонами можно назвать отсеком. Леон вернулся к терминалу. Его пальцы стучали по клавишам – быстро, ритмично, как дождь по металлической крыше.

Кейлин осталась одна. Нет – осталась со своим решением.

Она сидела в кресле, руки на педалях, глаза на экране, и не видела ни экрана, ни педалей, ни тесной кабины. Она видела палату. Койку. Провод в пальцах Юны, который сгибался и скручивался в браслет, аккуратный и бессмысленный, как всё, что делала Юна теперь.

Юна подписала контракт в двадцать четыре года. Парциальная экстракция, стандартная процедура, клиника «Нексум Фарма» на станции «Церера-Центр». Кейлин узнала через неделю – Юна не сказала заранее, потому что знала, что сестра будет против. Она была права. Кейлин была бы против. Кейлин сказала бы: не надо, Юна, мы найдём другой способ, я подработаю, возьму лишнюю смену, мы вытянем. Но Юна не хотела «вытягивать». Юна хотела свою жизнь, свои деньги, свой путь. Сорок тысяч кредитов – пять лет зарплаты. На эти деньги – курсы пилотирования, лицензия, свобода. «Когнитивные последствия минимальны.» Юна прочитала мелкий шрифт. Она не знала, что мелкий шрифт врёт не тем, что в нём написано, а тем, что в нём не написано.

Кейлин потом добыла медицинские записи – не легально, через контакта на станции «Церера-Центр», за три тысячи кредитов, которые она отложила на зимний ремонт «Пепельницы». Записи были аккуратными, подробными, профессиональными. Парциальная экстракция, тридцать процентов, штатный режим, отклонений не зафиксировано. Всё по протоколу.

Но Юна не потеряла тридцать процентов. Юна потеряла всё.

Кейлин показала записи врачу – независимому, на другой станции, за ещё тысячу кредитов. Врач посмотрел, покачал головой и сказал: «Эти данные не соответствуют клинической картине. При парциальной экстракции такой степени когнитивного разрушения быть не может. Либо данные подделаны, либо процедура была другой.»

Другой. Полная экстракция. Сто процентов. Личность – целиком. Тело – функционирует. Мозговой ствол – цел. Сердце бьётся, лёгкие дышат, кишечник переваривает. Но человека – нет. Юна Рю – двадцать шесть лет, любила зелёные яблоки и плетение из провода, боялась темноты до семи лет, хотела стать пилотом – Юна Рю была извлечена целиком, упакована в криоквантовый контейнер и продана.

«Чистый» субстрат. В десять раз дороже стандартного. Потому что идеальный. Потому что полный. Потому что мёртвый.

Кейлин потянулась к нагрудному карману скафандра. Расстегнула клапан. Достала фотографию – настоящую, напечатанную на пластике, единственную физическую вещь, которую она взяла из дома Юны на Церере.

Юна на фотографии – двадцать три года. За год до экстракции. Смеётся. Зубы – ровные, белые, те самые, которые в детстве выпадали по два за раз, и Юна складывала их в коробочку из-под витаминов и прятала под подушку. Глаза – живые, тёмные, с искрой, которая не была рефлексом, которая была Юной. Жёлтый комбинезон шахтёра, каска на сгибе локтя, за спиной – буровая вышка, и солнце – далёкое, крошечное, но достаточное, чтобы осветить лицо.

Кейлин держала фотографию двумя пальцами. Смотрела. Лицо на фотографии и лицо в палате – одинаковые и разные. Те же ямочки, те же скулы, та же форма подбородка. Но на фотографии – человек. В палате – дом, из которого вынесли всё.

Она перевернула фотографию. На обороте – почерком Юны, круглым, детским, с завитушками на буквах «р» и «д»: «Первый день на шахте! Я НАСТОЯЩИЙ ШАХТЁР! :)» Смайлик – кривой, с одним глазом больше другого. Юна всегда рисовала кривые смайлики. Кейлин никогда не говорила ей об этом, потому что это не имело значения, а теперь имело – потому что больше не будет.