Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 5)
Кейлин подплыла к койке. Взялась за поручень, зафиксировалась. Достала из кармана скафандра пакет – детский шампунь, с запахом зелёного яблока. Юна любила этот запах. Нет – Юна раньше любила этот запах. Сейчас она не любила и не не любила. Но медсёстры говорили: когда моют голову этим шампунем, она спокойнее. Может, тело помнит. Может, совпадение.
Палата пахла дезинфектором – резким, больничным, тем, что въедается в стены и не выветривается. И под ним – шампунь, зелёное яблоко, мягкий, детский, неуместный в мире стали и рециркулированного воздуха.
– Юна, – сказала Кейлин. – Это я. Кейлин. Твоя сестра.
Юна посмотрела на неё. Глаза – тёмные, блестящие, как два осколка чего-то живого в лице, которое больше не было лицом в полном смысле слова. Она смотрела, как смотрят на незнакомых людей в очереди: без узнавания, без отторжения, без ничего.
Потом протянула руку и схватила Кейлин за запястье.
Хватка была сильной – неожиданно сильной, как у человека, который хватается за поручень в падении. Пальцы Юны сомкнулись на предплечье Кейлин, и Кейлин почувствовала: давление, тепло чужой кожи, ногти – коротко стрижены медсестрой – впиваются не больно, но настойчиво. Хватка бессмысленная, как у младенца, который тянет всё, что оказывается рядом, – не потому что хочет, а потому что рука сжимается. Рефлекс.
Кейлин не отняла руку.
– Я принесла тебе шампунь, – сказала она. – Тот, который ты… который с яблоком. Зелёный.
Юна не отпускала. Кейлин свободной рукой положила пакет на тумбочку. Провод выпал из пальцев Юны и медленно поплыл в невесомости – кусочек меди, согнутый в форму браслета, который никто никогда не наденет.
– Я улетаю, – сказала Кейлин. – Надолго. Может, на год. Может, больше.
Юна улыбнулась.
– Я найду то, что с тобой сделали. Я найду доказательства. И я…
Она замолчала. Что – «и я»? Отомщу? Кому? Врачу, который провёл процедуру? Менеджеру, который подписал направление? Корпорации, которая напечатала брошюру с мелким шрифтом? Системе, которая сделала так, что двадцатичетырёхлетняя девушка на шахтёрской станции решила, что сорок тысяч кредитов стоят тридцати процентов сознания, – потому что без этих денег не на что жить, а с ними можно оплатить курсы пилотов и улететь отсюда?
Юна хотела стать пилотом. Как Кейлин. Она подписала контракт, чтобы оплатить обучение. Парциальная экстракция – тридцать процентов Φ-субстрата, «когнитивные последствия минимальны, в большинстве случаев симптомы регрессируют в течение шести-восемнадцати месяцев». Юна прочитала брошюру. Она даже прочитала мелкий шрифт – Кейлин знала, потому что Юна всегда читала мелкий шрифт, она была внимательной, дотошной, из тех людей, которые проверяют сдачу и перечитывают договор дважды.
Мелкий шрифт не сказал ей, что «в большинстве случаев» – это шестьдесят процентов. Мелкий шрифт не сказал, что она может оказаться в сорока остальных. Мелкий шрифт не сказал, что «парциальная экстракция» в её случае оказалась чем-то другим, чем-то, от чего не остаётся тридцать процентов или шестьдесят – от чего не остаётся ничего.
Юна вернулась из клиники через три дня после процедуры. Физически – цела. Ни шрама, ни синяка. Медкарта – «процедура проведена в штатном режиме, отклонений не зафиксировано». Кейлин встретила её в шлюзе станции. Юна смотрела на неё и улыбалась – той же улыбкой, которой улыбалась сейчас, два года спустя. Улыбкой, в которой не было узнавания.
Первые дни Кейлин думала: пройдёт. Шок, адаптация, врачи сказали – до шести месяцев. Через шесть месяцев она думала: пройдёт, врачи сказали – до восемнадцати. Через восемнадцать месяцев она перестала думать «пройдёт» и начала думать другое.
Кейлин освободила запястье из хватки Юны – осторожно, палец за пальцем, как размыкают замок. Юна не сопротивлялась. Она уже забыла, что держала. Потянулась к проводу, который плавал рядом, – поймала, начала сгибать заново.
– Красивый браслет, – сказала Кейлин.
Юна не ответила. Она не разговаривала – не потому что не могла, а потому что слова потеряли маршрут между мыслью и ртом. Иногда она произносила слоги – бессвязные, мелодичные, как ребёнок, который учится говорить. Врачи называли это «резидуальная вокализация». Кейлин называла это тем, что осталось от голоса, которым Юна смеялась, когда ей щекотали ноги.
Кейлин стояла – висела – рядом с койкой ещё три минуты. Молча. Смотрела, как Юна плетёт. Потом наклонилась и поцеловала её в макушку. Волосы пахли дезинфектором и – слабо, на грани – зелёным яблоком. Медсестра вчера мыла.
– Я вернусь, – сказала Кейлин.
Она не знала, правда ли это.
Развернулась, оттолкнулась от поручня, вылетела из палаты. Дверь закрылась на магнит – тихий щелчок, как точка в конце предложения. За дверью Юна плела браслет. Перед дверью Кейлин сжала зубы так, что скулы побелели, и пошла к шлюзу.
В коридоре – никого. Стены – серые. Запах аммиака. Надпись маркером: «Рай закрыт на ремонт».
«Пепельница» ждала в тридцати километрах от «Кобальта», привязанная тросом к поверхности астероида 4720 – безымянного булыжника размером с городской квартал. Буксир был старым – двенадцать лет, модель «Хорнет-IV», рабочая лошадка астероидных шахт: прочный, медленный, уродливый. Корпус – серый, в заплатках и сварных швах, каждый из которых рассказывал историю: вот здесь буксир зацепил породу, вот здесь микрометеорит пробил обшивку, вот здесь Кейлин сама заваривала трещину в четыре утра, держа горелку одной рукой, а другой отталкиваясь от астероида, который медленно вращался, и тень от солнца ползла по корпусу, как часовая стрелка.
Кейлин пристыковала шаттл к техническому порту, прошла через шлюз, стянула верхнюю часть скафандра – под ним была футболка, влажная от пота, – и протиснулась в кабину.
Леон был за терминалом. Марта – в спальном отсеке, который спальным отсеком назывался по чистому оптимизму: закуток два метра на полтора, три спальных мешка на стене, лёгкая переборка вместо двери. Марта висела в мешке, пристёгнутая, с закрытыми глазами. Колено – левое, старая травма от обвала на шахте «Церера-3» – видимо, опять ныло: Марта обхватила его ладонью, сжимала и отпускала, сжимала и отпускала, монотонно, как метроном.
– Всё? – спросил Леон, не оборачиваясь.
– Всё, – сказала Кейлин.
Она не уточнила, что именно «всё». Леон не спросил. Он знал, куда она летала. Он видел, какой она возвращалась. Каждый раз – одинаковой: молчаливой, с побелевшими скулами, с руками, которые искали, что сжать.
Кейлин села в кресло – скрип, как обычно. Положила руки на педали – тугие, тяжёлые, рассчитанные на усилие ноги в шахтёрском ботинке. На буксире класса «Хорнет» управление было двойным: руки – манипуляторы и системы, ноги – тяга и маневровые. Десять лет в поясе астероидов – и ноги стали продолжением корабля: Кейлин чувствовала «Пепельницу» подошвами, как всадник чувствует лошадь бёдрами. Каждую вибрацию, каждый скрип, каждое отклонение от нормы.
Сейчас «Пепельница» была выключена – реактор на минимуме, двигатели холодны, тепловая сигнатура приближалась к фоновой. Буксир притворялся камнем. Он был хорош в этом – серый, угловатый, без единого огня. Идеальный камень.
Терминал связи мигнул. Леон повернулся:
– Входящее. Шифрованный канал. Наш контакт.
Кейлин подтянулась к терминалу. Сообщение – текстовое, без обратного адреса, маршрутизированное через шесть прокси-узлов в поясе. Расшифровка заняла четыре секунды. На экране появился текст:
«Конвой 71. Дата отправки: 15.03.2287. Состав: 2 корвета класса «Фрея», 4 грузовика класса «Маул». Маршрут: Земля – Тау Кита, станция «Янус». ETA: 427 дней. Цель: грузовик «Лагранж-3». Содержимое: нестандартное. Подробности при встрече невозможны. Но вот что я знаю: на «Лагранж-3» то, что изменит всё. Найди – и у тебя будут доказательства. Координаты точки перехвата прилагаются. Удачи.»
Кейлин прочитала дважды. Потом – в третий раз, медленно, слово за словом.
– Кто это? – спросила Марта из-за переборки. Она не спала – Марта никогда не спала, когда мигал терминал связи.
– Контакт, – ответила Кейлин.
– Какой контакт? Тот, который в прошлый раз дал нам маршрут конвоя шестьдесят девять – и маршрут оказался липой?
– Маршрут был правильный. Конвой сменил эскорт за неделю до выхода. Это не вина контакта.
Марта высунулась из-за переборки. Её лицо – широкое, обветренное, с морщинами, которые шли не от возраста, а от десяти лет в скафандре под ультрафиолетом, отражённым от ледяных астероидов – выражало то, что Марта называла «здоровым скептицизмом», а Кейлин – упрямством.
– И что теперь? Снова полетим за призраком? У нас топлива на один перехват, Кейлин. Один. Если мы промажем – мы не вернёмся.
– Я знаю.
– Знаешь – и что?
– И то, что мы полетим.
Марта посмотрела на неё долго – пять секунд, десять. Потом кивнула и скрылась за переборкой.
Кейлин вернулась к экрану. Координаты – точка в системе Тау Кита, на траектории торможения стандартного конвоя. Время – через четырнадцать с половиной месяцев. Расстояние от текущей позиции – восемь световых лет, плюс-минус пыль.
Восемь световых лет. На буксире с дельтой в полтора километра в секунду.
Она открыла навигационный модуль и начала считать.
Расчёт занял два часа – не потому что математика была сложной, а потому что ответ не нравился, и Кейлин пересчитывала трижды, надеясь, что ошиблась. Она не ошиблась.