Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 4)
Скорее всего.
Инга выключила планшет. Положила его на колено. Посмотрела на экран, где синяя линия маршрута уходила в пустоту, и подумала: четырнадцать месяцев.
Ей хватит.
Потом встала и пошла спать – четыре часа до следующей вахты. Кресло осталось пустым, и мостик гудел вентиляцией и факелом, и «Арбитр» молча считал траектории, и конвой уходил в темноту – шесть кораблей, сорок один человек, сто восемьдесят контейнеров с тем, что делает нас людьми.
И тонна двести, которой не должно было быть.
Глава 2: Бесполезная война
Симулятор был дерьмовый. Шахтёрский софт, написанный для обучения операторов буксиров – разворот, стыковка, маневрирование в астероидном поле. Кейлин выпотрошила его три месяца назад: вырезала модули стыковки, добавила баллистическую модель из открытых источников, прикрутила сенсорный блок от гражданского радара и обмотала всё скотчем из кода на Python, который писал Леон в свободное время, потому что Леон до шахты был студентом-программистом и бросил универ ради денег, о чём жалел каждый день, кроме тех дней, когда код работал.
Сегодня код работал.
На экране – три зелёные точки и одна красная. Зелёные – буксиры. Красная – корвет класса «Фрея», данные из открытого регистра ОЕС, модель поведения – стандартный эскорт конвоя. Симулятор не умел рисовать звёзды и не знал, что такое «красиво». Точки двигались по чёрному фону, оставляя за собой вектора ускорения – тонкие белые линии, которые рассказывали всё: кто куда летит, с какой скоростью, сколько топлива тратит.
– Марта, ты опять прёшь в лоб, – сказала Кейлин, не отрывая глаз от экрана.
Марта Совик – сорок три года, бывший горный инженер, бывший профсоюзный организатор, нынешний пилот буксира «Искра» – сидела за соседним терминалом, и её зелёная точка на экране двигалась прямо к красной, как камень к стеклу.
– А что мне делать? – Марта не оборачивалась. Её пальцы лежали на педалях управления – тяжёлые шахтёрские педали, вмонтированные в пол кабины «Пепельницы», потому что шахтёрские буксиры управлялись ногами: руки были заняты манипуляторами. – У меня дельты на полтора километра в секунду. Если я начну маневрировать, я вообще не долечу.
– Если ты пойдёшь в лоб, ты долетишь. В виде обломков. Корвет увидит тебя за три часа. У него рэйлган, двести снарядов, дальность – тысяча двести километров. На тысяче ты – мишень. На восьмистах – мёртвая мишень. Ты должна быть на его фланге, в зоне, где сенсоры слепнут от факела грузовика. Заходи с кормы конвоя, держись в тепловом хвосте.
– Я знаю. Но тепловой хвост – это градусов двадцать конуса, а корвет маневрирует…
– Корвет маневрирует, когда видит цель. Не давай ему видеть.
Кейлин нажала на паузу симулятора. Точки замерли. Она развернулась на крутящемся кресле – кресло скрипнуло, как всё на «Пепельнице», каждый болт, каждый сварной шов, каждый сочленение жаловались при движении, будто буксир был старым псом, которого заставляют бежать.
Кабина «Пепельницы» была тесной: четыре метра на три, потолок – на расстоянии согнутой руки. Три рабочих станции впритык, кресла – шахтёрские, с пятиточечными ремнями и подголовниками, обитыми чем-то, что когда-то было кожзаменителем, а теперь было просто потёртой тряпкой. На стене за креслом Кейлин – фотографии: Юна, смеющаяся, в жёлтом комбинезоне, на фоне буровой вышки. Юна с друзьями в баре станции «Церера-7». Юна в детстве – два передних зуба отсутствуют, улыбка шире лица. Рядом – схема конвойного построения, нарисованная маркером на куске обшивки: шесть прямоугольников, стрелки, цифры.
За третьей станцией сидел Леон Каррера – двадцать девять лет, худой, с длинными пальцами, которые двигались по клавиатуре так, будто он не печатал, а играл на пианино. Бывший студент, бывший шахтёр, нынешний – всё, что нужно: программист, связист, оператор сенсоров. Он смотрел на экран и молчал. Леон часто молчал – не от угрюмости, а от привычки: на буксире, где три человека живут в четырёх метрах на три, молчание – не отсутствие общения, а его форма. Экономия воздуха, экономия нервов, экономия слов, которые не вернёшь.
– Леон, – сказала Кейлин. – Модель сенсоров корвета. Он видит нас в инфракрасном при выключенном двигателе?
Леон поднял палец – подожди. Пальцы пробежали по клавишам.
– На дистанции до двух тысяч километров – да, если мы не в тени грузовика. Наш тепловой фон – примерно двести пятьдесят кельвинов, корпус, остаточное тепло реактора. Космический фон – два и семь десятых. Мы – свечка в тёмной комнате. Но если мы в тепловом конусе факела грузовика – они нас не различат. Грузовик излучает мегаватты. Мы – ватты. Шум поглощает сигнал.
– А если они переключатся на радар?
– Радар – активный поиск. Они светят, мы отражаем. На радаре мы видны всегда. Но радар выдаёт их позицию каждому в секторе. Корветы не любят радар. Они предпочитают пассивные сенсоры – тепло и свет.
Кейлин кивнула. Она знала это – знала десять лет, с тех пор как начала водить буксир в поясе астероидов Солнечной системы, потом в поясе Тау Кита, потом – в тех местах, куда нормальные люди не летают, потому что нормальные люди не добывают руду на астероидах класса M за четыре астрономические единицы от ближайшей базы. Но знать и применять – разные вещи. Она тренировала команду не потому, что они не знали теорию. Она тренировала, потому что теория работала только тогда, когда пальцы помнили без головы.
– Ещё раз, – сказала она. – С начала. Марта – заход с кормы. Леон – на сенсорах. Я веду «Пепельницу» с фланга.
Марта застонала – не от боли, а от усталости, которая копилась месяцами: ожидание, тесный буксир, рециркулированный воздух, еда из пакетов, и тренировки, тренировки, тренировки на симуляторе, который был дерьмовым и которому было плевать на её стоны.
– Сколько ещё? – спросила Марта.
– Пока не перестанешь умирать в первые три минуты, – ответила Кейлин и запустила симулятор заново.
Станция шахтёров «Кобальт-12» висела на орбите астероида 4718 Франклин – каменной глыбы три километра в поперечнике, утыканной буровыми вышками и переработчиками, как ёж иголками. Станция была маленькой – триста метров в длину, без вращающейся секции, без роскоши гравитации. Жилые модули, склады, мастерская, медблок. Население – шестьдесят два человека, из которых сорок – шахтёры, десять – обслуга, двое – медики.
И одна пациентка.
Кейлин летела к «Кобальту» на малом шаттле – пузырь из алюминия и углепластика, два метра в диаметре, двигатель на перекиси водорода, дальность – двести километров. «Пепельница» стояла на якоре у соседнего астероида, в тридцати километрах: достаточно близко, чтобы долететь за час, достаточно далеко, чтобы радары станции не цеплялись за корпус буксира.
Шлюз «Кобальта» принял шаттл с равнодушием старого механизма – щелчок, свист выравнивания давления, жёлтый свет (на станциях шахтёров зелёных индикаторов тоже не водилось). Кейлин отстегнулась от кресла, оттолкнулась от стены – невесомость, привычная, как собственное дыхание – и поплыла по коридору.
Станция пахла тем, чем пахнут все шахтёрские станции: металлом, маслом, переработанным воздухом с нотой аммиака от систем жизнеобеспечения, которые работали на грани, потому что бюджет кончился три года назад, а новый никто не утвердил. Стены – серые, без украшений, только трафаретные надписи: «Секция B», «Медблок – направо», «Аварийный шлюз – 40 м». Кто-то приклеил стикер к переборке: «Ещё один день в раю». Под стикером кто-то другой написал маркером: «Рай закрыт на ремонт».
Медблок – дверь с электронным замком, но замок не работал уже год, дверь просто закрывалась на магнит. Кейлин толкнула её и вошла.
Палата была крохотной – койка, тумбочка с магнитным фиксатором, экран на стене, показывающий витальные параметры (пульс, давление, сатурация – всё в норме, всё зелёное, потому что тело работало отлично), и окно – не настоящее, а экран, имитирующий вид на Землю. Кто-то из медперсонала поставил эту заставку, думая, что пациентке будет приятно. Пациентке было всё равно.
Юна сидела на койке, пристёгнутая мягким ремнём к поручню – не потому что буйная, а потому что в невесомости человек без фиксации плавает по палате и бьётся о стены. Ей было двадцать шесть лет. Тёмные волосы – коротко стрижены, медсестра стригла раз в месяц, потому что Юна не могла сказать, хочет она стрижку или нет. Лицо – круглое, мягкое, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Она улыбалась часто – бессмысленно, рефлекторно, как улыбаются младенцы, реагируя на лицо, а не на человека.
В руках у Юны был кусок провода. Она сгибала его, скручивала, переплетала – медленно, сосредоточенно, с аккуратностью, которая поражала. Пальцы двигались точно, уверенно, будто помнили что-то, чего не помнил мозг. Браслет был почти готов – аккуратное плетение, симметричное, красивое.
Кейлин стояла в дверях. Три секунды. Пять. Юна подняла голову и посмотрела на неё. Улыбнулась.
– Привет, – сказала Кейлин. Голос был ровным – она контролировала его, как контролируют педаль тяги: осторожно, без рывков.
Юна улыбнулась шире. Это ничего не значило. Юна улыбалась всем – медсёстрам, уборщику, собственному отражению в экране. Улыбка была рефлексом, оставшимся от человека, которым Юна была раньше, – как послесвечение на экране, который выключили.