Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 16)
Она забралась в «гроб» шаттла, пристегнулась, закрыла люк. Пять минут темноты. Шипение азота. Собственное дыхание.
В темноте – одна мысль, ясная, холодная, как сфера на экране: она везёт доказательство. Двенадцать мёртвых людей, упакованных в контейнеры. Доставить их – значит взорвать систему. Не доставить – значит стать частью системы. Третьего варианта нет.
Стыковка со «Стокгольмом» – лязг, шипение, зелёный огонь. Инга выплыла в шлюз, сняла шлем, вдохнула привычный воздух мостика – озон, пот, кофе. Домой.
Пять шагов до командирского кресла. Она села, пристегнулась, взяла планшет.
На экране – сообщение от «Арбитра». Метка времени – двенадцать минут назад, пока она летела в шаттле.
«Обнаружены 4 новые тепловые сигнатуры. Пеленг 194, склонение минус 7. Дистанция: 22 000 километров. Ускорение: 0.15-0.20g. Курс: сближение. Расчётное время до огневого рубежа: 6 суток 4 часа. Классификация: предположительно буксиры класса «Хорнет» или аналоги. Количество: четыре.»
Четыре.
Не два – четыре. Вдвое больше, чем в первый раз. И на этот раз – не разведка.
Инга посмотрела на мостик. Прия за консолью – подняла голову, встретила её взгляд. На лице Прии – вопрос, не озвученный. Она видела сообщение «Арбитра».
– Рамачандран, – сказала Инга. – Боевое расписание. Шестьдесят часов. Подготовить варианты.
Прия кивнула. Её пальцы уже двигались по сенсорам – быстро, как всегда, цифры вместо слов.
Инга откинулась в кресле. Закрыла глаза – на секунду, не больше, потому что дольше нельзя, потому что на тактическом экране – четыре новые красные точки, и шесть суток – это не четырнадцать месяцев, это сто сорок четыре часа, восемь тысяч шестьсот сорок минут, и каждая минута – это снаряд, которого нет, и решение, которое нужно принять, и двенадцать контейнеров в скрытом отсеке, которые нужно довезти.
182 снаряда. Четыре рейдера. Шесть дней.
И двенадцать человек в контейнерах, которые уже не могли ждать – но и торопиться им было некуда. Они уже были всюду, куда можно попасть. И нигде.
Глава 6: Облава
Связь шипела.
Не ровным белым шумом, как в наушниках с подавлением – а рваным, живым, с провалами и всплесками, с потрескиванием, от которого зудели уши. Лазерная связь между четырьмя буксирами, разбросанными на полторы тысячи километров, была похожа на разговор через стену: слышно, но каждое слово приходится вырывать из помех, как ржавый болт из гнезда.
– …повторяю: расход восемьдесят два процента, – голос Хансена шёл с задержкой в полсекунды и звучал так, будто его пропустили через мясорубку. – Дельты на один серьёзный манёвр. Один. Не полтора, не «с запасом» – один. Ясно?
– Ясно, – сказала Кейлин. – Ду Фэй?
Треск. Три секунды статики. Потом – женский голос, тихий, ровный, с акцентом, который Кейлин так и не научилась определять: то ли кантонский, то ли что-то ещё.
– «Цапля» – аналогично. Дельта-V: семьсот двадцать метров в секунду. Хватит на разгон до перехвата. Торможение – только если захватим грузовик и используем его двигатели. Если нет – пролетаем мимо.
– Марта?
Шипение. Щелчок. Голос Марты – хриплый, как всегда после сна, а Марта спала двадцать минут назад, потому что на буксире «Искра» ночь наступала по таймеру, и таймер не спрашивал, удобно ли.
– «Искра» – шестьсот девяносто. Я уже говорила: у меня компрессор дышит на ладан. Если давану тягу больше ноль-два – он встанет, и тогда кислород кончится через восемь часов вместо сорока.
– Восемь часов хватит, – сказала Кейлин.
– На что?
– На всё. Или ни на что.
Тишина в эфире – если не считать шипения, которое было не тишиной, а голосом космоса: бессмысленным, ровным, бесконечным. Четыре буксира в пустоте, четыре жестянки с людьми, растянутые на полторы тысячи километров, связанные тонкой ниткой лазерного луча, который мог оборваться от любого случайного поворота антенны.
– Совещание, – сказала Кейлин. – Все – на общем канале. Леон, запись.
– Пишу, – отозвался Леон из-за её спины. Его голос был близким – не из динамика, а живой, здесь, в четырёх метрах кабины «Пепельницы». Пальцы стучали по клавиатуре. Привычный звук – метроном, по которому «Пепельница» отсчитывала время.
Кейлин выпрямилась в кресле. Ремни врезались в плечи – пятиточечные, шахтёрские, с такой силой прижимающие тело к спинке, будто кресло боялось, что она улетит. На экране перед ней – четыре зелёные точки, разбросанные по чёрному фону, и шесть точек впереди: конвой. Синий – грузовики. Красный – корветы. Расстояние: девятнадцать тысяч километров и сокращается. Скорость сближения: одиннадцать километров в секунду. Время до огневого рубежа: сутки с небольшим.
Сутки.
– Данные разведки, – начала Кейлин. – Леон, на экран.
Экран мигнул. Карта исчезла, и на её месте появилась таблица – Леон составил её три дня назад, после того как буксир Хансена, «Гарпун», и безымянная посудина, которую Ду Фэй одолжила у какого-то должника на Тау Кита f, вернулись из первого контакта. «Гарпун» – с прожжённым обшивочным листом в районе кормы, где рэйлган корвета разбросал осколки. Безымянная посудина – с мёртвым двигателем, раздробленным прямым попаданием. Её пришлось бросить. Экипаж – двое – перешли на «Гарпун». Теперь у Хансена на борту пятеро вместо троих, и кислород тает быстрее, чем они успевают дышать медленно.
Таблица. Данные первой атаки.
– Корвет «Стокгольм», – сказала Кейлин, и её голос стал другим: не командирским, а лекторским, ровным, как дорога, которую нужно пройти от начала до конца, не сворачивая. – Класс «Фрея». Рэйлган – один, калибр стандартный, скорость снаряда – пятнадцать кэмэ в секунду. За одиннадцать минут боя выпустил восемнадцать снарядов. Из восемнадцати – одно попадание. Процент – четыре целых, неважно сколько десятых. Это плохо.
– Плохо для нас, – уточнила Марта.
– Плохо для них. Четыре процента на дистанции тысяча двести – это расход. Они тратят снаряды. Боекомплект «Фреи» – двести. Осталось сто восемьдесят два. Это наше преимущество номер один: у них конечный ресурс. Каждый залп – минус. Каждый промах – наш выигрыш.
– Они и с промахами нас прибили, – сказал Хансен. Его голос – грубый, низкий, голос человека, который двадцать лет работал в вакууме и привык кричать через шлем. – Дженнингс потерял движок. Машину бросили. Два человека на моей шее. Кислород жрут, как кони.
– Я знаю, – сказала Кейлин. – Поэтому второй раз будет иначе. Слушайте дальше. Лазер – твердотельный, два мегаватта. Перехватил торпеду на полной мощности. После перехвата – перегрев: пять минут принудительного охлаждения. Пять минут, в которые у «Стокгольма» нет противоракетной обороны. Это наше преимущество номер два.
– Если у нас есть торпеды, – сказала Ду Фэй. – У нас нет торпед.
– У нас есть буксиры. У буксиров есть двигатели. Двигатель, направленный в корпус на ста метрах – это торпеда. Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Дальше. Корвет номер два – «Бхопал». Такой же класс, такое же вооружение. В первом бою выпустил десять снарядов и не попал ни разу. Либо экипаж хуже, либо командир осторожнее. Для нас – без разницы: «Бхопал» тоже стреляет и тоже тратит снаряды.
– Что с грузовиками? – спросил Хансен. – Меня интересует «Лагранж-3».
Кейлин стиснула зубы. Хансен интересовался «Лагранж-3» не так, как она. Она – из-за того, что было внутри. Он – из-за того, сколько это стоило.
– Грузовики не вооружены. Четыре штуки, класс «Лагранж», стандартные контейнеровозы. Ускорение – ноль-ноль-один – ноль-ноль-пять. Без манёвренности. Без защиты. Они – мишени. Но корветы их прикрывают, и в этом вся проблема.
– Значит, убираем корветы, – сказал Хансен. Просто. Как будто «убрать» корвет – то же самое, что убрать камень с дороги. Кейлин уже слышала этот тон – тон человека, который забыл, что на корветах живые люди, или не забыл, но перестал это считать препятствием.
– Мы не убираем корветы, – сказала Кейлин. – Мы их разделяем.
Тишина. Четыре секунды – задержка связи плюс время на осмысление.
– Объясни, – сказала Марта.
Кейлин вывела на экран тактическую схему. Леон подготовил её заранее – линии, векторы, точки. Красиво, если бы не означало смерть.
– План. Четыре буксира – две пары. Первая пара: Хансен и Ду Фэй. Задача – отвлечение. Вы выходите на перехватный курс с отклонением двадцать градусов от конвоя. Цель – выглядеть как угроза флангу. «Бхопал» пойдёт на перехват – это его работа, для этого он тут. Когда «Бхопал» уйдёт – «Стокгольм» останется один. Один корвет на четыре грузовика.
– А потом? – спросил Хансен.
– Потом – вторая пара. Я и Марта. «Пепельница» и «Искра». Мы идём к «Лагранж-3» напрямую, на максимальной тяге, пока «Стокгольм» один и растянут между четырьмя грузовиками. Он не может быть везде. Если он защищает «Лагранж-3» – остальные грузовики открыты. Если защищает остальные – мы проходим к «Лагранжу».
– А если он стреляет по нам? – спросила Марта. Голос – ровный, без страха, как вопрос о прогнозе погоды.
– Он будет стрелять. На дистанции шестьсот километров – четыре процента на цель. Может быть, чуть больше – мы ближе, чем в первый раз. Но он один, а нас двое. Он должен выбрать: стрелять по мне или по тебе. Математика – на нашей стороне.
– Математика, – повторила Марта. – Четыре процента – это значит: на каждые двадцать пять снарядов – один в нас. Это не математика, Кейлин. Это рулетка.