Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 15)

– Имена.

– Коммандер, я… – он поднял руку, мягкий жест, не защитный, а объяснительный. – Я бы сказал, если бы знал конкретные имена. Но так не работает. Никто не приходит и не говорит: «Мы ставим нелегальный груз, молчите.» Это… тоньше. Манифест приходит уже подписанным. Масса – уже в документах. Переборка – уже на месте, когда я поднимаюсь на борт. Мне не нужно молчать – мне нужно не спрашивать. Это разные вещи.

Инга смотрела на него. Его спокойствие – вот что было страшнее всего. Не спокойствие невинного – невинный нервничает, оправдывается, потеет. Спокойствие человека, который давно решил для себя: мир устроен так, и он – часть этого устройства, и менять его – не его дело, потому что у него дочь на Церере и пенсия через три рейса и настоящий зерновой кофе в личных запасах.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Двенадцать контейнеров. Полная экстракция. Это убийство.

– Я понимаю, – сказал он. Без интонации. Без выражения. Как будто она сказала «сегодня среда». – Я понимаю, коммандер. Что вы хотите, чтобы я сделал?

Инга стиснула зубы. Хруст. Два удара сердца. Потом – ровно:

– Сейчас – ничего. Возвращайтесь к обязанностям. Об этом разговоре – никому.

– Разумеется.

Он встал. Отстегнулся, поднялся, пригладил комбинезон – машинальный жест аккуратного человека. Посмотрел на Ингу – ещё раз, коротко, как будто хотел что-то добавить, но решил, что не стоит.

– Коммандер, – сказал он у двери. – Я не враг. Хочу, чтобы вы это понимали.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок.

Инга молчала. Сисе молчал. В лаборатории – тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и далёким, еле слышным гудением криосистем из-за двух переборок: тот же тон, та же частота, тот же звук, которым двенадцать контейнеров – или пятьдесят семь – говорили миру о своём существовании.

– Сисе, – сказала Инга. – Скажите мне, что я думаю.

– Вы думаете, – сказал Сисе тихо, – что везёте доказательство преступления, которое может обрушить всю Φ-индустрию. И вы думаете о вариантах.

– Варианты.

– Их четыре, – сказал он. Теперь его голос был другим – не осторожным, а аналитическим, голосом учёного, перечисляющего переменные. – Первый: сообщить на базу. Сообщение идёт четыре с половиной месяца до Земли на текущем расстоянии. Ответ – ещё четыре с половиной. Итого – девять месяцев, в лучшем случае. К тому времени мы уже будем на «Янусе». Бесполезно.

– Дальше.

– Второй: выбросить контейнеры. Уничтожить улики. Проблема исчезает.

– Контейнеры – доказательства.

– Именно. Третий: изменить курс. Вернуться.

– Дельта-V не позволяет. Мы разогнались до полутора тысяч километров в секунду. Развернуть конвой – это сначала затормозить, потом разогнаться обратно. Топлива нет. Физически невозможно.

– Тоже нет. Четвёртый… – Сисе замолчал. Потом: – Четвёртый: продолжать. Доставить всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». И там предъявить доказательства. Напрямую.

– Кому?

– Сети. Посреднику.

Инга посмотрела на него. Сисе смотрел в ответ – и в его глазах было то, чего не было минуту назад: решимость. Не героическая, не отчаянная – решимость учёного, который увидел данные и знает, что они должны быть опубликованы. Что бы за этим ни последовало.

– Вы хотите предъявить Сети доказательства нелегальной полной экстракции, – сказала Инга. – Через голову «Нексум Фарма». Через голову ОЕС. Через голову Конвойного корпуса.

– Да.

– Вы понимаете, что случится?

– Скандал. Пересмотр контракта. Возможно – приостановка Φ-торговли. Расследование. «Нексум» теряет лицензию. Терраформирование – задержка на годы. Может быть, политический кризис.

Инга перебила:

– Сисе. Терраформирование – это не «задержка». Четыре конвоя в год, четыре планеты. Если контракт приостановлен – Марс не получает атмосферные процессоры. Церера не получает энергетические технологии. Люди – не получают продления жизни. Миллионы людей.

– Я знаю, – сказал он. – Послушайте, коммандер, я не… Я не герой. Я знаю арифметику. 192 000 доноров в год. Сорок процентов – с необратимыми повреждениями. Это 77 000 человек. За четыре планеты. Это – цена. И теперь – двенадцать человек, убитых полностью, их сознание вычищено до нуля и упаковано в цилиндры. Кто-то решил, что это допустимо. Кто-то в «Нексум Фарма» посчитал и решил: двенадцать убийств – шестьдесят шесть процентов прибавка к стоимости конвоя. Арифметика. Если мы молчим – арифметика продолжает работать. Если говорим – арифметика ломается. Обе арифметики – ужасны. Но одна – правда. Другая – нет.

Инга молчала. В лаборатории – тепло, тесно, запах пасты и пота и пластика. Экран на стене – Φ-спектр, два профиля рядом: сфера и облако. Красота и хаос. Смерть и жизнь.

Она думала. Не о морали – мораль была ясна: двенадцать убийств – это двенадцать убийств, и никакая арифметика не делает их допустимыми. Она думала о практике. О том, что делать прямо сейчас, на грузовике посреди межзвёздного пространства, с двенадцатью контейнерами, 182 снарядами, рейдерами за спиной и четырнадцатью месяцами до «Януса».

Устав.

Устав говорил: доставить груз. Обеспечить безопасность конвоя. Подчиняться приказам. Следовать протоколу.

Устав не говорил: проверить, что в грузе. Потому что устав написали люди, которые не хотели знать. Или – люди, которые знали и позаботились о том, чтобы командир конвоя не имела формальных оснований вскрывать контейнеры.

Устав не предусматривал этого. Устав не предусматривал двенадцать мёртвых людей в цилиндрах.

– Сисе, – сказала Инга. – Двенадцать дополнительных контейнеров на криосистеме «Лагранж-3». Штатная система рассчитана на сорок пять. Вы можете перенастроить охлаждение, чтобы выдержать пятьдесят семь?

Он моргнул. Не тот вопрос, который ожидал.

– Дело в том, что… да. Могу. Запас мощности компрессоров – двадцать процентов. Двенадцать дополнительных контейнеров – нагрузка восемь процентов. Резерв остаётся. Но – меньше. Если выйдет из строя один компрессор – штатные контейнеры начнут перегреваться через шестьдесят часов. Запас прочности – минимальный.

– Достаточный?

– Если ничего не случится – да. Если что-то случится… – он не договорил.

– Перенастройте, – сказала Инга. – Включите нелегальные контейнеры в общий контур охлаждения. Если субстрат в них деградирует – мы потеряем доказательства.

– Вы решили.

– Я решила. Продолжаем миссию. Доставляем всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». На станции – передаю информацию Сети. Лично. Напрямую.

Сисе кивнул. Медленно, тяжело – как человек, который поставил подпись под документом, зная, что подпись необратима.

– Есть условие, – сказал он. – Мне нужен полный доступ к скрытому отсеку. Ежедневный мониторинг. Я буду вести журнал – состояние контейнеров, деградация, температура. Это данные. Они понадобятся.

– Доступ разрешён. Об отсеке – никому. Ни экипажу «Лагранжа», ни «Стокгольму». Вы и я. Всё.

– Энгстрём?

Инга помолчала. Энгстрём. «Я не удивлён.» Человек, который «не задаёт вопросов». Который двадцать лет знал – или не знал, или выбирал не знать, что одно и то же, – и молчал, потому что молчание было его работой.

– Энгстрём, – сказала она, – пока не трогаем. Он предупреждён. Он знает, что мы знаем. Посмотрим, что он с этим сделает.

Она встала. Надела шлем – привычное движение, защёлка, шипение герметизации. Посмотрела на экран: сфера и облако. Красота и хаос.

– Сисе.

– Да, коммандер.

– Двенадцать контейнеров. Двенадцать… людей. У них есть имена?

– На маркировке – серийные номера. Не имена. Но если провести корреляцию с донорскими базами…

– Не сейчас. Потом.

Она повернулась к двери. Потом – обернулась:

– Каждый из этих контейнеров – чья-то жизнь. Или то, что от неё осталось. Я доставлю их. Не потому что мне приказали – потому что это единственное, что я могу для них сделать. Конец разговора.

Она вышла.

Коридор «Лагранж-3» – тёплый, тусклый, пахнущий маслом и едой. Инга шла к приёмному шлюзу, и стены грузовика – алюминий, царапины, вмятины – казались другими, чем час назад. Не стены – оболочка. Оболочка, скрывающая двенадцать украденных жизней.

У поворота – Энгстрём. Стоял в дверях камбуза, с кружкой в руке – кофе, настоящий, зерновой, тот самый, из личных запасов. Он увидел Ингу – и не отвернулся, не спрятался. Посмотрел. Кивнул – коротко, вежливо, как капитан кивает военному офицеру: без подобострастия и без вызова.

Инга не ответила на кивок. Прошла мимо. Не потому что ненавидела его – ненависть требовала больше энергии, чем она готова была потратить. Потому что у неё не было слов для человека, который знал – или не удивился – и молчал. Устав не предусматривал таких разговоров. Устав не предусматривал ничего из того, что произошло за последний час.

Устав не предусматривал.