Эдуард Сероусов – Коллегия (страница 5)
– Верно. Само по себе – неприятно, но совместимо с сознанием при умеренной физической нагрузке. – Ибрагимов указал на следующую строку. – Проблема – CO₂. Шесть процентов – это токсический уровень. В земных условиях такая концентрация не встречается нигде, кроме аварийных ситуаций. Комбинация низкого O₂ и высокого CO₂ создаёт эффект, который не равен просто сумме обоих факторов.
– Что за эффект?
– Гипоксия и гиперкапния одновременно. – Он открыл следующую страницу. – Вот временная шкала при нахождении без скафандра. Первые пять минут – дискомфорт, частое дыхание, ощущение духоты. Двадцать минут – головная боль, незначительное снижение когнитивных функций. Сорок минут – нарастающая спутанность, потеря мелкой моторики. Полтора часа – тяжёлая спутанность, потеря ориентации. Три часа – потеря сознания. Шесть часов – необратимые повреждения мозга.
– А в скафандре?
– В полном скафандре – девять часов при умеренной нагрузке, шесть при высокой. Скафандр несёт собственный кислород и фильтрует CO₂. Но скафандр ограничивает мобильность – примерно на тридцать процентов, – снижает чувствительность тактильного восприятия, и – это критически важно – минимальный проходимый диаметр при вашей комплекции и стандартном скафандре составляет семьдесят сантиметров. Если в конструкции «Рамки» есть сечения меньше этого – вы не пройдёте.
Зои думала об этом секунду.
– Значит, если где-то проход уже семидесяти сантиметров – нужно снимать скафандр.
– Нужно не входить туда, – сказал Ибрагимов.
Она посмотрела на него. Он выдержал взгляд – спокойно, без вызова. Просто факт.
– Понимаю, – сказала она.
– Я не уверен, что понимаете. – Он не повысил голос. – Зои, послушайте. Я не говорю «опасно» – опасно всё в этой операции. Я говорю – физиология. Шесть процентов CO₂ – это не просто токсично. Это вещество, которое повреждает нейронные связи при длительном воздействии. Любой период без скафандра в той среде оставит след. Необратимый. Маленький, может быть – но каждый раз.
Зои кивнула.
– Вы хотите, чтобы я подписала информированное согласие.
– Я хочу, чтобы вы понимали, о чём подписываете.
– Я понимаю. – Она взяла планшет с таблицей, посмотрела на временну́ю шкалу. – Спасибо, доктор Ибрагимов. Это важно.
Он молчал секунду.
– Вы не спросили, есть ли возможность отказаться.
– Нет, – сказала Зои. – Не спросила.
Три дня прошли как водопад – вода есть, и слишком много, и не за что ухватиться. Брифинги, протоколы, консультации с людьми, которые знали что-то конкретное по одному вопросу и ничего по всем остальным. Эксперт по криптографии объяснял, почему Пакет Данных не поддаётся стандартным подходам. Инженер по скафандрам показывал конфигурацию снаряжения для работы в экстремальных средах. Военный советник рассказывал о «Бампере» – поле, которое уничтожало любой объект, движущийся быстрее ста метров в секунду в радиусе пятисот километров от «Рамки». Единственный допустимый вход – лифт-капсула, автоматизированная, дальность манёвра ограничена.
Зои слушала, делала пометки, задавала вопросы – только те, ответы на которые были ей нужны. Мир за окнами здания ООН продолжал шуметь: второй день, третий, биржи немного выровнялись, зато появились первые стихийные демонстрации в Токио и Найроби, и религиозные организации начали выпускать официальные заявления о природе существ с «Рамки», и три страны – Бразилия, Индия, Россия – потребовали расширить состав контактной группы.
Фонтен согласился с принципом расширения и не сделал ничего.
На третий день Зои попросила тишины – два часа, в кабинете, только текст трансляции и её записная книжка. Она выписала ключевые термины:
Рядом с «интеграцией» написала:
Рядом с «изоляцией» написала:
Рядом с «оценка» написала:
Потом зачеркнула и написала:
Она смотрела на это слово несколько секунд. Потом подчеркнула.
Каракатица не объясняет себя. Каракатица не знает, что за ней наблюдают. Каракатица меняет цвет, потому что это часть её природы, часть того, что она есть – и паттерн в этом изменении читается, если смотреть правильно.
Коллегия наблюдала за человечеством двести лет. Двести лет – это паттерн. Паттерн можно читать в обе стороны. Они видели что-то в нас – что дало результат «ниже порогового значения». Но они же видели достаточно, чтобы дать нам сто дней. Значит, там было и что-то другое.
Зои закрыла записную книжку.
Надела куртку. Взяла сумку – она собрала её ещё вчера, там было немного: несколько смен одежды, полевой диктофон, записная книжка запасная, маленький фонарик на случай отказа электроники. Полевые привычки.
В коридоре её ждал Ибрагимов.
– Вы готовы? – спросил он.
– Нет, – сказала Зои. – Но это нормальный ответ для этой ситуации.
Шаттл к орбитальной станции стартовал в 04:30 по женевскому времени. Зои не спала – спать перед первым визитом на «Рамку» было нереалистично, она это понимала, и не пыталась. Сидела у иллюминатора в тесном пассажирском отсеке – шесть человек в двух рядах, Ибрагимов напротив, остальные четверо – технический персонал и двое из группы наблюдения, которые не представились.
Взлёт был обычным. Вибрация, перегрузка – три g, двенадцать секунд, потом уменьшение тяги и начало дугового разгона. Когда синее небо за иллюминатором перешло в фиолетовое и потом в чёрное, Зои думала о каракатицах.
О том, что первые несколько часов наблюдения – самые плохие. Ты видишь животное, у тебя есть предположения, у тебя есть образование, у тебя есть паттерны из прошлых наблюдений. И все они мешают тебе видеть то, что перед тобой. Первые часы нужно просто смотреть и записывать – без интерпретации. Оставлять суждение в стороне. Ждать.
Она привыкла ждать.
Через иллюминатор появилась «Орбита-2» – осветлённая солнцем дуга станции, солнечные панели, медленное вращение. А потом – дальше, по курсу – что-то ещё. Зои не сразу поняла, что видит, потому что масштаб не складывался правильно. Слишком большое для того места, где стояло. Слишком правильной формы. Кольцо, подсвеченное с одной стороны отражённым солнечным светом – ослепительно белым с одного края, тёмным с другого.
Оно вращалось.
Зои видела это – звёзды за ним медленно ползли относительно корпуса, не так, как ползут звёзды вокруг корабля в движении, а иначе – вокруг оси, как часовая стрелка, только очень медленно. Кольцо вращалось само по себе в полной тишине пустого пространства, и не было никакого очевидного двигателя, и не было видимого источника, который поддерживал бы это вращение, и оно просто было.
Ибрагимов тоже смотрел в иллюминатор. Зои не посмотрела на него – она смотрела на кольцо.
– Они построили среду для четырёх тысяч видов, – произнесла она. – Там, внутри. Среда, которая подходит для четырёх тысяч разных форм жизни. И ни для одной – не идеальная. – Она чуть помолчала. – Мы – один из четырёх тысяч. Мы даже не главные на этом экзамене.
Ибрагимов посмотрел на неё.
– Это должно утешать? – спросил он.
– Нет, – сказала Зои. – Это должно масштабировать ожидания.
За иллюминатором «Рамка» вращалась. Миллиард звёзд – фон, который не менялся тысячелетиями – медленно ползли за её краем, и она была очень большая, и очень тихая, и абсолютно безразличная к тому, что на неё смотрят.
Точно как каракатица.
Только наоборот.
Глава 3. Аврора
Корабль был некрасивый.
Наоми Чен смотрела на него с обзорной площадки верфи – стекло в полстены, за стеклом открытый лунный вакуум и три монтажных фермы, и между фермами висел «Аврора» в страховочных захватах, как насекомое в паутине. Сто двенадцать метров от носового причального конуса до хвостовых сопел. Семь жилых модулей, соединённых центральным тоннелем. Два радиаторных крыла – развёрнуты для проверки, торчат перпендикулярно корпусу, как уши испуганного зайца. Реакторный отсек в корме – сплошной экран радиационной защиты, свинцово-полимерный, серый, без опознавательных знаков.
Красивые корабли строят для выставок. Рабочие корабли строят для того, чтобы летать.
«Аврора» была построена в 2081-м для экспедиции к Нептуну, которая так и не состоялась – финансирование срезали после смены правительства в Евросоюзе. С тех пор корабль прошёл две транзитные миссии к поясу астероидов и один испытательный разгон до семидесяти процентов тяги, после которого инженеры нашли микротрещину в контуре охлаждения реактора и потратили восемь месяцев на её устранение. Полный ресурс двигателей – расчётно – ещё два полёта на полной тяге. Или три на семидесяти процентах. Или одна большая миссия с разумной нагрузкой на системы и надеждой, что «разумная» – правильно посчитана.
Наоми сделала ставку на «разумную».
Она смотрела на корабль и шла по списку в голове – не тому списку, который был на планшете, а своему. Тому, который она начала составлять ещё в ночь с первого на второй день, когда пришёл вызов из командования и она просидела четыре часа за компьютером, листая технические паспорта и считая дельта-V.