Эдуард Сероусов – Коллегия (страница 4)

– Хорошо, – произнесла она вслух. Не для кого-то – просто так.

Сложила штатив. Убрала камеру. Посмотрела последний раз на воду – там, где была каракатица, уже ничего не было видно, только качание водорослей и рябь от ветра.

Рейс в Женеву – через Лисабон, с одной пересадкой. Шесть часов в воздухе. Зои провела их читая – новости, которые шли волнами: сначала сдержанные сообщения об «аномалии в точке Лагранжа», потом репортажи с названием «Рамка», потом биржевые индексы, которые делали то, что всегда делают биржевые индексы при неопределённости – падали. Потом заявления правительств: сорок два государства выпустили официальные позиции за двенадцать часов, и двадцать из них противоречили друг другу прямо, а остальные двадцать два – тонко. Потом религиозные лидеры. Потом военные эксперты. Потом кто-то записал видео с анализом трансляции, набрал восемьдесят миллионов просмотров за три часа и обеспечил себя стойким пониманием чужого разума на уровне среднего диванного аналитика.

Зои читала текст самой трансляции. Снова. Дала его прочитать ещё раз. Потом закрыла глаза и думала.

Предварительный результат оценки – ниже порогового значения.

Оценка. Не приговор – оценка. Предварительная. Это значит, что есть финальная. Это значит, что есть процедура. Процедура предполагает критерии. Критерии предполагают какую-то систему. Систему можно изучить.

Её никто не спрашивал пока – но когда спросят, она скажет именно это.

Женева встретила её дождём и оцеплением.

Блок-посты на въезде в квартал ООН – не полицейские, военные. Женевский кантон дал добро на усиление режима ещё ночью. На проспекте Апиа стояло несколько тысяч человек с плакатами – «Диалог, не капитуляция», «Кто дал им право» и просто «Почему». Вертолёт медленно ходил по кругу над площадью наций.

Зои провезли через задний въезд, в служебном микроавтобусе, окна которого были затонированы. Рядом – молодой сотрудник протокола в костюме, который выглядел так, словно его надели за последние полчаса и ещё не привыкли. Он молчал. Она была благодарна.

Конференц-зал B-7 заседал уже когда она вошла. Двадцать три человека за круглым столом – военные, дипломаты, двое учёных, которых она знала по именам. Генеральный директор Бюро ООН по космической деятельности Пьер Фонтен – шестидесятилетний мужчина с усталостью в лице, которая выглядела структурной, как будто присутствовала там всегда, задолго до вчерашней ночи.

– Доктор Аман. Рады, что вы смогли добраться.

– Я на Азорах была, – сказала Зои. – Это два часа от Лисабона.

– Тем не менее. – Фонтен указал на свободный стул. – Вы знакомы с текущим положением.

– Я читала трансляцию. – Она села. – Что конкретно вам нужно?

Пауза.

Вокруг стола люди переглядывались – тот особенный способ переглядываться, которым пользуются в комнате, когда кто-то сказал нечто очень прямое и теперь неясно, это хорошо или плохо.

– Нам нужен контактёр, – сказал Фонтен. – Человек, который будет представлять человечество перед… представителями этой Коллегии. Если установление контакта окажется возможным.

– Почему я?

– Потому что вы единственный действующий ксеноэтолог, у которого есть задокументированные протоколы постлингвистического контакта.

Зои смотрела на него.

– Мои протоколы написаны для каракатиц и дельфинов.

– Да.

– Это не то же самое.

– Мы знаем. – Фонтен положил руки на стол. – Доктор Аман, у нас нет лучшего кандидата. У нас нет вообще никакого кандидата, кроме вас. Ваши протоколы – это единственный существующий формализованный подход к контакту с нечеловеческим разумом, не предполагающий общего языка. Нам нужно именно это.

Зои думала. Это заняло несколько секунд – она привыкла не отвечать раньше, чем подумает, хотя в этой комнате темп чужого ожидания чувствовался как физическое давление.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда давайте начнём с того, что я уже знаю. Потому что у меня есть несколько вопросов к тексту трансляции, и я хочу понять – вы об этом думали или нет.

Фонтен кивнул.

– Они использовали слово «оценка», – сказала Зои. – В некоторых переводах – «оценивание», «тест», «экзамен». Принципиально важно: это не «суд» и не «приговор». Это оценочная процедура. Процедура предполагает критерии. Критерии существуют независимо от того, сообщают ли их нам.

– Они не сообщили критерии, – сказал кто-то из военных, крупный мужчина в форме с бразильскими знаками различия.

– Вот именно. – Зои посмотрела на него. – И это интересно. Они могут не сообщать критерии по нескольким причинам: потому что критерии секретны, потому что критерии не поддаются трансляции в понятных нам понятиях, или потому что отсутствие критериев – часть процедуры. Но в любом случае – критерии есть. Они оценивают нас по чему-то. И это что-то можно найти.

– Каким образом?

– В Пакете Данных. Если он пришёл.

Пауза – другая. Люди за столом снова переглядывались, но теперь иначе.

– Пришёл, – сказал Фонтен.

Сорок терабайт.

Пакет Данных лежал на серверах Аналитического центра – четыре стойки, резервируемые, климат-контроль, в отдельном здании с двойным периметром. Зои смотрела на него через интерфейс терминала, хотя «смотреть» было неточным словом. Данные не открывались. Не в том смысле, что были зашифрованы – они просто не имели структуры, которую существующие системы умели бы интерпретировать.

Технический директор аналитического центра, Сун Ли – тридцать восемь лет, очки в тонкой оправе, запах слишком большого количества кофе – провёл её через попытки, которые уже предпринимались:

– Мы пробовали все стандартные форматы. Двоичное, шестнадцатеричное, ASCII, Юникод. Пробовали смотреть на структуру как на архивный формат – нет признаков компрессии. Как на базу данных – нет заголовков, нет таблиц. Как на мультимедиа – нет частотной структуры, которую мы умеем читать. Как на текст на неизвестном алфавите – нет статистики повторений, которая бывает в любом языке.

– Рекурсивная структура? – спросила Зои.

Сун Ли посмотрел на неё.

– Мы проверяли. Нет – в том смысле, что нет паттерна, который повторяется на разных уровнях масштаба. – Он помолчал. – Но есть что-то другое. Есть… – он подбирал слово, – отношения. Между фрагментами. Фрагменты разной длины, нет видимого разделителя, но они связаны – не по содержанию, а по чему-то, что мы пока не понимаем.

Зои смотрела на экран. Визуализация данных – попытка хоть как-то изобразить сорок терабайт, которые не хотели быть изображены – выглядела как облако точек, и у точек были направления, и у направлений были направления, и это было очень глубоко и очень нечитаемо.

– Это не шифр, – сказала она.

– Именно, – кивнул Сун Ли.

– Шифр предполагает, что кто-то хотел спрятать. – Зои думала вслух, и Сун Ли, к его чести, не перебивал. – Они не прячут. Они прислали это нам. Сорок терабайт – это очень большой объём, чтобы прятать что-то намеренно. Это не сокрытие информации. Это – другой способ её организовывать. – Она смотрела на облако точек. – Они мыслят не так. Не в линейных цепочках, не в иерархиях. В… чём-то другом. И данные организованы согласно тому, как они мыслят.

– Это означает, что мы не сможем прочитать их без ключа.

– Это означает, что ключ – не алгоритм. – Она повернулась к нему. – Нам нужны образцы их технологии. Физические объекты. Если мы поймём, как они кодируют информацию в материальных носителях – у нас будет точка входа. Можно попытаться обратно разработать семантику.

– Где взять образцы?

Зои смотрела в окно – там, за стеклом, шёл дождь. В отдалении, за кварталами, горел телевизионный экран на фасаде здания. «Рамку» транслировали уже сутки без остановки – изображение было размытым, телескопический снимок из обсерватории в Чили, кольцо на фоне звёзд. Вращение – незаметное на таком масштабе, но оно было.

– На станции, – сказала она. – Там есть шлюз. Они сами сказали – единственный доступный для нашего вида. Значит, они ждут контакта. Значит, что-то внутри предназначено для взаимодействия. Это и будут образцы.

Сун Ли посмотрел на неё с выражением человека, который это понимал, но очень надеялся, что ему не придётся это говорить вслух.

– Это значит – кто-то должен туда войти.

– Да, – сказала Зои. – Это значит, что кто-то должен туда войти.

Марк Ибрагимов появился на следующий день. Его прислала медицинская служба ООН – специалист по космической физиологии, опыт в горной медицине, два года на лунной базе. Сорок один год, крупный, с методичными движениями человека, который привык работать в стеснённых пространствах и выработал особую экономность жеста.

Они встретились в кабинете, который Зои заняла на третьем этаже – небольшой, с окном на внутренний двор, на столе уже лежали распечатки и три пустых стакана из-под кофе.

Ибрагимов положил на стол планшет. Вывел таблицу.

– Данные среды «Рамки» получены при сканировании через шлюзовой интерфейс. – Он говорил ровно, без интонации врача, который смягчает плохие новости. Просто факты. – Атмосфера внутри: четырнадцать процентов кислорода, шесть процентов углекислого газа, остальное – смесь инертных газов и нескольких соединений, которые мы пока не идентифицировали. Температура – сорок два градуса Цельсия. Влажность – девяносто один процент.

Зои смотрела на цифры.

– Четырнадцать процентов кислорода – это как на высоте трёх с половиной тысяч метров, – сказала она.