Эдуард Сероусов – Код Хейфлика (страница 8)

– Неизвестно.

– Это неудовлетворительный ответ.

– Это честный ответ. У нас нет данных о том, что происходит. Мы знаем, что счётчик существует. Мы знаем его состояние. Мы не знаем, что именно он считает к.

– Но кто-то знал, – сказал Ннамди. Он произнёс это ровно, не делая из этого события.

Рейчел посмотрела на него.

– Кто-то знал, – повторил он. – Кто-то создал счётчик. Кто-то выбрал функцию, выбрал позиции, выбрал ERV как транспортный протокол. Это не самоорганизация. Самоорганизация не даёт детерминированных функций с таким консерватизмом на протяжении полутора миллиарда лет.

– Я знаю.

– Ты об этом думаешь?

– Постоянно.

– И?

Рейчел посмотрела на схему на листах бумаги. На соединения между блоками – стрелки, подписанные её рукой и его рукой вперемешку. На кружки, оставившие мокрые следы по углам.

– Если думать об этом слишком долго – перестаёшь работать, – сказала она. – Поэтому я думаю об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять вопрос из виду. И не больше.

– Это очень дисциплинированный подход.

– Это единственный работающий подход.

Ннамди кивнул. Посмотрел на схему. Потом сказал:

– Рейчел. Нам нужно говорить о препринте.

Они говорили о препринте два часа.

Не о том, что в него включить – это была техническая задача, решаемая. О том, публиковать ли вообще. И если публиковать – когда, где, в каком объёме.

Это был разговор, который ни один из них не хотел начинать, и который оба понимали как неизбежный. Наука работает через публикации. Открытие, которое не опубликовано, существует только в тетрадях двух человек и в данных на защищённых серверах. Это не наука – это история болезни без диагноза.

Но публикация – это не просто публикация. Это запуск процесса, который потом невозможно остановить: пресс-релизы, новостные агентства, репосты, интерпретации, которые уходят далеко от исходного текста. Научные статьи читают учёные. Заголовки статей читают все. И заголовок «Биосфера Земли является единым вычислительным устройством, приближающимся к завершению расчёта» – такой заголовок делает с общественным восприятием вещи, которые невозможно предсказать и невозможно контролировать.

– Мы можем опубликовать технику без интерпретации, – сказал Ннамди. – Описать паттерн. Описать его консерватизм. Описать корреляцию с ERV. И остановиться. Не называть это счётчиком.

– Тогда кто-то другой назовёт. – Рейчел говорила ровно. – Данные будут опубликованы. Любой, кто прочтёт внимательно, увидит то, что мы видели.

– Но это займёт время.

– Да. – Она посмотрела на него. – Ты хочешь купить время.

– Я хочу, чтобы мы понимали, что именно мы публикуем. Прямо сейчас у нас есть паттерн, механизм синхронизации и оценка со слишком широким доверительным интервалом. Восемь лет или двадцать – это не одно и то же.

– Нет, не одно.

– Если мы будем точнее – мы сможем говорить предметнее. И тогда публикация будет не поводом для паники, а основой для разговора.

Рейчел молчала.

Он был прав в том, что сказал. Она понимала логику. Понимала, что точность важна. Понимала, что «восемь лет» и «двадцать лет» – это принципиально разные сообщения, и что публиковать сейчас, с интервалом в двенадцать лет, означало отдать интерпретацию на откуп тем, кто выберет ту цифру, которая им удобна.

Но она также понимала другое – то, что он не говорил вслух, но что присутствовало в его аргументе как тень. Купить время – это всегда звучит разумно. Это всегда выглядит как ответственность. И иногда это действительно ответственность. А иногда – это способ не принимать решение, которое страшно принять.

– Мы не договорились, – сказала она.

– Нет.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Значит, это честный разговор. – Она собрала листы в стопку. – Давай пока оставим это открытым. Работаем над точностью оценки. Ты занимаешься механизмом синхронизации – мне нужно больше данных о скорости ERV-переноса между видами. Я займусь этим. Через три недели снова говорим о препринте.

Ннамди кивнул.

– Три недели, – согласился он.

Они оба знали, что через три недели этот разговор будет таким же трудным, как сейчас. Но через три недели у них будет больше данных, и это было единственным, что они умели делать с трудными разговорами: откладывать их ровно на столько, сколько нужно для следующего эксперимента.

Снаружи Ннамди предложил пройтись – не потому что это было нужно, просто восемь часов в лаборатории требовали какого-то возврата к физическому миру. Они вышли через главный вход корпуса, и Рейчел снова остановилась на секунду: лагосский воздух в конце апрельского дня был другим, чем днём – чуть мягче, с запахом, который она не могла классифицировать, но который был не неприятным.

Кампус Лагосского университета – один из старейших в Нигерии, основанный ещё в 1962-м – жил своей неторопливой вечерней жизнью: студенты с рюкзаками, несколько преподавателей с папками под мышкой, кто-то разговаривал по телефону в тени дерева, которое Рейчел не смогла опознать ботанически. Дерево было большим и давало хорошую тень.

– Твоя группа знает, над чем ты работаешь? – спросила она.

– Нет. – Ннамди шёл чуть медленнее обычного, засунув руки в карманы. – Я объяснил, что это продолжение ERV-проекта. Технически это правда.

– И тебя это не беспокоит?

– Беспокоит. Но пока нет альтернативы.

Они шли вдоль корпуса. Рейчел смотрела прямо – на аллею, на деревья, на студентов. Думала о том, что Ннамди – молодой учёный с группой, с преподавательской нагрузкой, с семьёй. Что это открытие падает на него иначе, чем на неё: она уже прошла тот возраст, когда выбор между карьерой и чем-то большим ощущается как выбор между двумя конкретными вещами. У неё была дочь, репутация, восемнадцать лет в одной лаборатории. У него – иначе.

– Ннамди, – сказала она.

– Да.

– Ты можешь выйти из этого. Я имею в виду – если захочешь. Данные у меня. Ты можешь вернуться к своему основному проекту, и никто не будет знать.

Он остановился. Посмотрел на неё – не обиженно, скорее внимательно, как смотрят, когда хотят понять, всерьёз это сказано или нет.

– Ты это предлагаешь потому что думаешь, что я хочу выйти?

– Я предлагаю это потому что это правда.

– Нет, – сказал он. – Это не правда. Точнее – технически да, но не по существу. Я не могу не знать того, что знаю. Это, – он кивнул в сторону корпуса, – уже часть меня, хочу я этого или нет.

Рейчел кивнула.

– Я знаю, – сказала она. – Я спрашиваю всё равно.

– Ценю. Ответ – нет.

Они пошли дальше. Аллея вывела их к главному входу в кампус – широким воротам с фасадом, который был явно отремонтирован недавно: плитка новая, ограда свежевыкрашена. Перед воротами была небольшая площадка с несколькими скамейками и фонтаном, который в этот час не работал.

Рейчел остановилась, потому что Ннамди что-то сказал – что-то об архитектуре здания напротив, которое было построено в семидесятых и с тех пор не менялось. Она слушала. Смотрела в сторону.

Человек стоял у дерева метрах в тридцати. Обычный человек в светлой рубашке, с телефоном в руке. В этом не было ничего примечательного – люди стоят у деревьев с телефонами в руках в каждом городе на планете, это стало базовой единицей городского пейзажа давно.

Но телефон был направлен на неё.

Рейчел не двигалась. Смотрела спокойно, как смотрит человек, который просто оглядывает пространство вокруг. Человек у дерева – молодой, она не могла определить возраст точнее чем «моложе сорока», – не отводил телефона. Потом, когда она уже смотрела прямо в его сторону, – убрал телефон в карман. Развернулся. Пошёл в сторону ворот.

– Что? – спросил Ннамди – он заметил, что она замолчала.

– Ничего. – Она проследила взглядом за человеком в светлой рубашке, пока тот не скрылся за воротами. – Мне показалось.

– Что показалось?

– Не важно. – Она обернулась к нему. – Ты что-то говорил про архитектуру семидесятых.

Ннамди посмотрел на неё секунду с тем выражением, которое означает «я не совсем верю, что это было ничего», но не стал настаивать.