Эдуард Сероусов – Код Хейфлика (страница 7)

– Твоя лаборатория, – сказала она, – в каком здании?

– В третьем корпусе естественных наук. Снаружи лучше, чем геномический центр. Внутри хуже. Но мой угол – нормальный.

– Мой угол, – повторила она.

– Ну, я занимаю там три комнаты. Одна – вычислительные кластеры. Одна – общая, для группы. Одна – где я, собственно. Там мы и будем работать.

– Хорошо.

Он кивнул. Машина медленно двигалась сквозь пробку. За окном продавец воды перешёл к следующему светофору. Рейчел смотрела на него и думала о том, что три месяца назад она не думала о продавцах воды. Три месяца назад она думала о гранте, о секвенировании, о контрольных прогонах. Теперь она смотрела на человека с ящиком бутылок в апрельском лагосском зное и думала о том, что у него тоже есть теломеры. Что в его клетках тоже работает тот же счётчик. Что он об этом не знает. И что она не знает, хорошо это или нет.

Это было новое качество мыслей. Она его не любила.

Снаружи третий корпус был именно таким, каким Ннамди описал геномический центр: не запущенным, но не нарядным – здание в том нейтральном состоянии, когда на него смотришь и не можешь определить, строят его или ремонтируют, или просто держат в том виде, в котором оно есть. Рейчел вошла вслед за Ннамди, пропустив по дороге двух аспирантов с кофейными стаканами, которые здоровались с ним на бегу и на неё почти не обращали внимания.

Его угол лаборатории – те три комнаты, которые он называл своими – был другим. Рейчел остановилась в дверях и несколько секунд просто смотрела.

Вычислительный зал: четыре стойки с серверами, индикаторы мигают зелёным, гудение вентиляции, которое здесь было громче, чем в Базеле, – иначе откалиброванное, чуть более низкое по тону. Кабели уложены аккуратно, хотя стойки разного поколения и явно докупались в разное время. Один экран на стене показывал текущую загрузку кластера: 73%, несколько задач в очереди.

– Это мощнее, чем у меня, – сказала Рейчел.

– Мы вычислительный центр. – Ннамди пожал плечами. – Молекулярники берут у нас кластер, мы берём у них образцы. Симбиоз.

– Симбиоз, – повторила она. Слово прозвучало иначе, чем она намеревалась.

Он поднял взгляд.

– Да. Я тоже об этом думаю постоянно. Всё время теперь кажется, что слова работают по-другому.

– Продолжай.

– Симбиоз, синхронизация, транспортный протокол. Я раньше использовал эти слова в нормальных контекстах. Теперь каждый раз – пауза. Как будто слово вдруг стало тяжелее.

Рейчел кивнула. Она знала это ощущение. Оно началось у неё раньше, чем у него, – ещё в январе, когда она стояла у Рейна, – и с тех пор не проходило.

– Работаем, – сказала она.

Они работали восемь часов подряд, с перерывом на обед – рис с тушёными овощами и что-то мясное, принесённое Ннамди из кафетерия в пластиковых контейнерах, которые он поставил рядом с ноутбуками без особых церемоний. Рейчел ела, не отрываясь от экрана. Ннамди ел стоя, читая что-то на втором мониторе. Это было привычной рабочей атмосферой для обоих – той, в которой еда является топливом, а не событием, и никто не чувствует неловкости по этому поводу.

Первые три часа они проверяли, что у них есть. Не данные – они уже сверяли данные в переписке. Они проверяли интерпретацию: каждый предъявлял свою логику, другой искал в ней слабые места. Это был научный диалог в его наиболее честном виде – без желания победить, с желанием найти, где именно аргумент не выдерживает.

Рейчел предъявила свою модель счётчика. Ннамди слушал, задавал вопросы – короткие, точные, в тех местах, где она сама ощущала уязвимость аргумента.

– Функция изменения паттерна, – сказал он, когда она закончила. – Ты вывела её из тканевых данных. Но она описывает изменение в отдельных организмах. Как ты переходишь от неё к глобальному суммированию?

– Через синхронизацию, – сказала Рейчел. – Все виды показывают одно состояние паттерна. Значит, счёт идёт не по организмам, а по чему-то, общему для всей биосферы.

– Но как? Что является синхронизирующим агентом?

– Я не знаю. Это следующий вопрос.

– Нет, – сказал Ннамди. – Это нынешний вопрос. Без механизма синхронизации вся конструкция повисает.

Рейчел посмотрела на него.

– Ты знаешь механизм.

– Я думаю, что знаю механизм. – Он открыл файл на своём экране. – Смотри.

Ннамди работал над вторым слоем данных последние три недели – параллельно, не говоря Рейчел, потому что хотел сначала убедиться, что это не очередная кроличья нора. Он занимался эндогенными ретровирусами.

ERV – эндогенные ретровирусы – составляли около восьми процентов человеческого генома. Это были фрагменты вирусов, интегрировавшихся в геном предков когда-то в прошлом и с тех пор наследовавшихся вертикально, как обычные гены. Большинство из них были молчащими – псевдогенизированными обломками, которые клетка носила с собой как мёртвый груз. Некоторые, однако, сохранили функциональность. Некоторые играли роль в регуляции иммунитета, в плацентарном барьере, в других процессах, которые эволюция сочла достаточно важными, чтобы их сохранить.

Ннамди смотрел не на сами ERV в геноме. Он смотрел на внеклеточные везикулы.

Внеклеточные везикулы – крошечные пузырьки, которые клетки выделяют во внешнюю среду, – были одним из активно изучаемых в последнее десятилетие способов межклеточной коммуникации. Они переносили фрагменты РНК, белки, иногда – эпигенетические метки. Недавние исследования показали, что некоторые классы ERV могут использовать механизм везикул для горизонтального переноса между клетками – не только внутри организма, но, при определённых условиях, и между организмами. Это было изучено плохо, контрверсиально и находилось на границе принятой научной парадигмы.

Ннамди взял данные по ERV-активности из нескольких публичных баз данных. Сравнил профили активности с паттерном теломерных позиций. Нашёл корреляцию – неполную, с шумом, но достаточную, чтобы не отмахнуться.

Конкретный класс ERV – HERV-K, один из наиболее консервативных и наиболее сохранившихся – демонстрировал повышенную транскрипционную активность именно в тех клеточных типах, которые давали наибольшее смещение теломерного паттерна. И эта же активность коррелировала с выделением везикул, содержащих фрагменты, специфичные для консервативных теломерных последовательностей.

Рейчел смотрела на данные молча. Потом сказала:

– Это транспортный протокол.

– Вот именно. – Ннамди наклонился к экрану. – ERV работают как посредники – они переносят информацию о состоянии теломерного счётчика через везикулы. Между клетками внутри организма – это уже известный механизм. Между организмами – через контакт, через воздух, через воду, через пищевые цепи. Эффективность низкая, зато – повсеместная. Это не быстрый интернет. Это медленная распределённая сеть, которая работает постоянно, незаметно, на протяжении сотен миллионов лет.

Рейчел молчала. Не потому что не понимала – а потому что понимала слишком ясно, и это понимание требовало секунды, чтобы улечься.

– Это, – сказала она наконец, медленнее обычного, – биологический интернет. До интернета.

Ннамди посмотрел на неё.

– Вот именно, – повторил он. Помолчал. – Я три недели искал другое название. Лучше не придумал.

И тут – она сама не ожидала – Рейчел засмеялась.

Не сдержанно и не вежливо. Не тем коротким профессиональным смешком, которым реагируют на удачную ремарку на конференции. По-настоящему – с выдохом, с закрытыми на секунду глазами, с тем качеством смеха, который приходит, когда напряжение, копившееся слишком долго, вдруг находит выход не через слёзы, а через что-то другое. Смех звучал странно в тишине лаборатории – она сама это слышала. Странно и, может быть, немного отчаянно.

Ннамди смотрел на неё с выражением, в котором было одновременно облегчение и что-то похожее на осторожность.

– Ты в порядке?

– Да. – Она выдохнула. – Просто. «Биологический интернет до интернета» – это настолько точно, что невозможно было не засмеяться.

– Прошу заметить: я тоже хотел засмеяться, когда это придумал. Но я засмеялся один, в три часа ночи, и это было значительно менее приятно.

– Сочувствую.

– Нет, не сочувствуй. – Он улыбнулся – по-настоящему, первый раз за эти несколько часов. – Я рад, что сейчас получилось лучше.

После обеда они перешли к модели.

Не финальной – предварительной, концептуальной: набросок на бумаге, в который они оба вносили правки ручкой, потому что иногда мысль лучше думается на бумаге, чем на экране. Рейчел привезла с собой несколько листов с расчётами из Базеля. Ннамди добавил свои. Листы разложили на свободном столе, прижав по углам кружками с остывшим кофе.

Модель выглядела так: биосфера Земли является распределённой вычислительной системой. Вычислительный субстрат – теломерные повторы всех эукариот, несущие модифицированные нуклеотиды в фиксированных позициях. Каждое клеточное деление обновляет состояние локального регистра по детерминированной функции. ERV через везикулярный механизм осуществляют синхронизацию состояния между организмами – медленно, с потерями, но непрерывно. Суммарный эффект: глобальный счётчик, который учитывает все деления во всей биосфере и отсчитывает к некоторому пороговому значению.

– Тогда вопрос, – сказал Ннамди, разглядывая схему. – Что происходит при достижении порога?