Эдуард Сероусов – Код Хейфлика (страница 10)

– Три даты, – сказал он. – 2003, 2011, 2019.

На первом листе было именно это: три строки. Год. Имя. Институт.

Ли Мин. Токийский университет, постдоковская позиция.

Сабине Крамер. Институт молекулярной биологии, Вена.

Джонатан Пирс. Стэнфорд, лаборатория геномики.

Рейчел читала. Потом подняла взгляд.

– Я не знаю этих людей.

– Нет. – Волков перевернул лист. – Ты не должна их знать. Они не опубликовали своих исследований.

– Почему?

– Потому что я попросил их не публиковать.

Он сказал это ровно. Без интонации, которая обозначала бы, что он ждёт реакции.

– Ты попросил, – повторила Рейчел.

– Предложил им выбор. – Он поправился не из вежливости – из точности. – Не принуждал. Объяснил ситуацию, объяснил свои расчёты, предложил альтернативный путь: другой проект, другое финансирование, академическая карьера без этого груза. Все трое приняли предложение.

– И сейчас они…

– Живы. Работают. Ли Мин – профессор в Пекинском университете, специализируется на регуляции хроматина. Крамер руководит лабораторией эпигенетики в Гейдельберге. Пирс – в биотехнологическом стартапе в Сан-Франциско, хорошая позиция. – Пауза. – Никто из них не пострадал. Я позаботился об этом.

– Ты позаботился об этом, – сказала Рейчел.

– Да.

В конференц-зале было тихо. Через стекло был виден кусок женевского неба – по-прежнему серый, та же неопределённость между облаками и просветами.

– Когда ты узнал? – спросила она.

– В 2001 году. – Он закрыл папку. – Не сам. Ли Мин пришёл ко мне первым – он тогда делал постдок в Токио, я был на конференции, он показал мне предварительные данные. Спросил, что я думаю.

– И что ты ответил?

– Я ответил, что он должен провести верификацию, прежде чем делать выводы. Он провёл. Пришёл снова. – Волков взял со стола чашку с остывшим кофе, поставил обратно, не отпив. – Тогда мне понадобилось несколько месяцев, чтобы осознать, что именно он нашёл. Не потому что данные были неясными. Потому что это… требует времени.

– Да, – сказала Рейчел. Это она знала точно.

– Тот же выбор предлагаешь мне? – спросила она.

Волков посмотрел на неё.

– Лучший, – сказал он. – Им я говорил только правду о том, что они нашли. Тебе я говорю всё.

«Всё» заняло следующий час.

Волков разложил на столе ещё несколько листов – не папка для вида, а рабочие материалы: распечатки расчётов, несколько графиков, одна таблица с числами, которая была знакома Рейчел по структуре, хотя параметры были другими. Его оценка порогового значения была иной, чем у неё, – методология отличалась, исходные данные, которые он использовал, были шире: у него были результаты всех трёх предыдущих групп, двадцать лет накопленных независимых проверок.

Его интервал: от одиннадцати до семнадцати лет.

Рейчел смотрела на цифры. Её оценка давала восемь – двадцать. Его – одиннадцать – семнадцать. Пересечение было значительным. Сужение – тоже.

– Ты работал над точностью оценки двадцать лет, – сказала она.

– Да. С каждым новым случаем – новые данные, новая калибровка. – Он кивнул на таблицу. – Это сейчас лучшая оценка, которая у нас есть. При текущей численности населения и средней продолжительности жизни – одиннадцать лет в нижней границе, семнадцать в верхней.

«У нас есть» – она отметила это местоимение.

– Сколько человек знают? – спросила она.

– Пятеро. – Он перечислил без паузы: – Я. Трое учёных из предыдущих случаев – им я рассказал всё, когда они приняли условия молчания. Это было частью сделки: они имели право знать, что именно они соглашаются скрывать. И Пита Хавили – директор эпидемиологического отдела ВОЗ. Я не мог работать внутри организации без одного союзника.

– И ты доверяешь им всем?

– Доверяю или контролирую. – Небольшая пауза. – Прошу прощения. Это звучит хуже, чем я намеревался.

– Нет, – сказала Рейчел. – Это звучит точно.

Волков посмотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось – не смягчилось, но сместилось, как смещается угол наблюдения.

– Ты понимаешь логику, – сказал он.

– Я понимаю логику, – согласилась она. – Это не значит, что я с ней согласна.

– Хорошо. Тогда скажи мне, с чем именно ты не согласна.

Рейчел смотрела на него. В аспирантуре он использовал этот метод постоянно: не спорил с возражением, а предлагал сформулировать его точнее. Это было эффективно и иногда – когда возражение при формулировании рассыпалось – невыносимо. Сейчас её возражение не рассыпалось. Но и точной формулировки у неё пока не было.

– Я не согласна с правом принимать это решение за всех, – сказала она наконец.

– Это честно. – Он кивнул. – Но право принимать решение за всех или не принимать его – само по себе является решением. Публикация – это тоже выбор. И его последствия так же необратимы, как последствия молчания.

– Ты моделировал последствия публикации.

– Трижды. – Он открыл папку снова, перелистнул несколько страниц. – Разные модели, разные исходные параметры. Во всех трёх – социальная дестабилизация в диапазоне от умеренной до катастрофической. Не паника как эмоция – паника как действие. Правительства, принимающие решения в условиях информационного хаоса. Биотехнологические компании, пытающиеся монетизировать угрозу. Религиозные движения, интерпретирующие событие в своих категориях. – Пауза. – И при всём этом – никакого решения. Потому что публикация не даёт ответа на вопрос, что делать. Она только делает вопрос публичным, пока ответа нет.

– А ответ есть?

Волков молчал секунду.

– Нет, – сказал он.

– Тогда объясни мне, – сказала Рейчел, – в чём разница между твоим «подождём, пока будет ответ» и просто «подождём».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.